Все новости

Наталия Репина: Жизнеописание Льва

Лев — современный юродивый. За свои 32 года жизни он ни разу не касался женщины, зато близок к природе. Одержимый желанием написать монографию о поэте мандельштамовского круга Клименте Сызранцеве, целые дни он проводит в Ленинке. И вот однажды протагонист узнает, что образ писателя — лишь вымысел. Роман Наталии Репиной выходит в издательстве Inspiria. «Сноб» публикует одну из глав
10 мая 2021 10:30
Люсьен Фрейд. 1951 Иллюстрация: Wikipedia Commons

Итак, гражданин Неверовский (я) идет в гости к гражданке Шутько.

Я знаю, зачем туда иду и что сегодня будет. Что сегодня может быть. Мне неловко и тревожно. Но я полон решимости. Мне тридцать два года. Я хочу, чтобы у кого-то была потребность во мне. Именно во мне. И это желание сильнее сомнений, тому ли я человеку нужен. Той ли. Это все пусть потом.

Забавно, что мама родила меня в тридцать два. Значит, значимое для нас число. Значит, значимое. Однокоренные.

Я несу цветы — результат серьезной внутренней борьбы. Их нежный аромат (это розы) как будто укоряет меня. Я приношу эту жертву на алтарь своего эгоизма. Мысленно прошу у них прощения, разговариваю с ними всю дорогу от остановки троллейбуса до ее подъезда. Надеюсь, они меня поняли и простили.

Она встречает меня в двусмысленном наряде. От волнения мне сначала кажется, что это пижама, но это всего лишь костюм — настолько блестящий, что блики от него создают дополнительное освещение.

Свет приглушен. Слишком приглушен. Разве мы не должны сначала хотя бы немного побеседовать? Я бы хотел поделиться с ней своими впечатлениями от последнего посещения музея. Может быть, прочитать новые стихи, которые Женя раздобыл в Ленинке. Ему больше везет, чем мне, он как-то умеет их находить.

На стеклянном столике — бутылка вина, бананы и виноград. Это дорого. Ладно, неважно. Надо выпить, это хорошо. Мой однокурсник Миша говорил, что выпить помогает для расслабления — только немного, а то можно оконфузиться. Ну, это мое слово, он использовал очень конкретный глагол.

Виноград мне никак нельзя, у меня от него метеоризм.

Мы садимся и насильственно беседуем. Играет томная музыка. Мне кажется, я эти песни откуда-то знаю. Они старые, помню их со студенческих времен. Уместно ли спросить, что это за музыка?

Кровать, покрытая шелковым покрывалом с большими цветами, волнует меня. Я стараюсь не смотреть в ее сторону.

Глаза Кати кажутся темными. Она делает большие паузы, во время которых молча смотрит на меня. Я стараюсь купировать возникающие паузы рассказами о книжных новинках. Это все труднее

делать. Наконец я выдыхаюсь. Мы молчим.

— Мон-ме-ка-ма... — тихо подпевает она певице. — Вам нравится эта песня?

Я прислушиваюсь.

— Да, наверное.

— Интересно, что она поет? Э-ка-ти-брий...

— Не совсем так, — не выдерживаю я.

— А как?

— Mon mec à moi, il me parle d’aventures... Et quand elles brillent dans ses yeux... — я решаюсь даже не произнести, а почти пропеть.

— Ничего себе! Вы знаете французский?

— Да. Так получилось. Зато английского не знаю.

— Неважно! Ну-ка рассказывайте, что она там хочет?

Она так оживилась, что даже забыла на время об общей томности обстановки.

Я слушаю песню.

— Ну вот в припеве... Мой парень рассказывает о своих похождениях... у него от них такой блеск в глазах, что я могла бы провести всю ночь...

— С ним?

— Не понял... кажется, нет. Вот в этих его приключениях, что ли...

— Ладно, плевать на перевод! Ну-ка, научите меня! Мон-ме-ка-ма...

— Mon mec à moi…

— Мон мек а муа...

— Верно.

Она смеется, я тоже.

— ...il me parle d’aventures...

— Иль ме парль даван...

— Там такой носовой звук: -en-.

— Ан.

— Нет! Откройте рот, но при этом как будто у вас заложен нос.

Я подхожу к ней, наклоняюсь.

— -en-! Попробуйте!

Она берет меня за голову и прижимает свое лицо к моему. Не успеваю заметить, когда мой рот тоже становится открытым. Он тут же смыкается с ее ртом.

Долгая беззвучная, черная пауза, провал. Как будто я окружен пустотой. Кажется, я пытаюсь двигать челюстями. Мне очень неудобно стоять, боюсь, что упаду на нее. Одна моя рука опирается на столик, другая висит вдоль тела. Наверное, надо дотронуться до Екатерины Ермолаевны, но я не могу.

Наконец рты рассоединяются. Я выпрямляюсь, смотрю на нее, но почему-то плохо вижу.

— Ты же совсем не умеешь целоваться! — говорит она. С удивлением и радостью, что ли.

— Нет.

— Ничего, этому всему можно быстро научиться.

Даже не переживай.

— Нет, — опять говорю я.

Она вопросительно хмурится, слегка. Как будто не поняла, что я сказал.

— Не надо, — говорю я.

Певица еще поет, но какая-то звенящая тишина.

— Ну... — говорит Екатерина Ермолаевна.

— Извините, — говорю я.

Она молчит.

На улице мне становится смутно и тошно. Не то от самого поцелуя, не то от того, что он не удался.

Не то от того, что я теперь опять не нужен.

Не могу идти домой.

Издательство: INSPIRIA

— Женюша, к тебе гость! — Ольга Дмитриевна стучит в дверь Жениной комнаты.

Он выходит из комнаты взъерошенный и, кажется, сначала меня не узнает.

— Я не вовремя, извините!

— Нет-нет, все в порядке!

Он распахивает дверь пошире.

Я вхожу и протягиваю ему бутылку, купленную по дороге.

Он хохочет. С удовольствием.

— Что случилось?

Первая бутылка кончается, пока я излагаю Жене события последних часов. Событий мало, но рефлексии по этому поводу у нас обоих предостаточно.

Вторую бутылку мы находим у Жени дома. В конце этой бутылки Женя признается, что однажды четыре года не был у Причастия, потому что имел отношения с женщиной, но не женился на ней. Я нахожу это честным. Стыдно сказать, я только сейчас задумываюсь о том, как бы я стал решать эту проблему.

Ольга Дмитриевна ложится спать. Мы звоним моей маме и предупреждаем, что я у друга. Я у друга. У меня есть друг. А несколько часов назад у меня почти была любимая женщина. Но она оказалась си-му-ляк-ром. Трудно произносить это слово после двух бутылок вина. Си-муля-к!-р!

Но у меня все еще есть друг.

— Баба дура не потому что дура, а потому что баба, — говорю я ему.

Он смеется. Мы оба смеемся.

В два часа ночи мы идем за третьей бутылкой и чего-нибудь поесть. Женя читает вслух, громко:

Опять наступает

Привычный финал:

Четыре часа,

Не помог веронал.

 

Не спит человек

И не может уснуть.

И вот он в далекий

Пускается путь.

 

Идет на веранду,

Садится впотьмах.

Казенный халат,

Папироса в зубах.

 

Он видит, закрывши

Глаза, вдалеке

Свой город любимый

На дальней реке.

Этими стихами он хочет завершить сборник. Стихи мне очень нравятся. Я хочу выучить их наизусть.

Мы приступаем к разучиванию прямо на улице.

— Я сначала хотел написать «на мертвой реке», — говорит Женя, — но так слишком мрачно.

Написать?!

Что значит — написать?

Женя обнимает меня за плечо. Бутылка торчит из кармана его искусственной дубленки.

— Друг, — говорит он, — друг! Не расстраивайся ты! Друг! Не было никакого Сызранцева!

Это кажется удивительно смешным, и мне, и ему. Мы хохочем. Я тоже обнимаю его за плечо.

Ночью потеплело. К утру снег растаял, превратился в серую слякоть.

Я выхожу на улицу, оставив спящего на кухне Женю. Не помню, почему на кухне. Кажется, мы пытались что-то готовить. Я еще нетрезв и осознаю это. Разум подчиняется мне, тело — нет. Я налетаю на прохожего, извиняюсь, потом еще на женщину с ребенком, спотыкаюсь об их прогулочную коляску, извиняюсь. Я почему-то не помню, как идти к метро. Сворачиваю во двор. Ладно, иду через этот двор. «Эй, алкашня, алкашня!» — зовут мальчишки и кидают мне в спину сляклые снежки. Еще двор. Небольшая улочка — там рабочие укладывают асфальт. Он аппетитно дымится среди остатков снега. С размаха наступаю в теплую мягкую черноту. «Я твою маму знаешь что?» — обиженно кричит нерусский рабочий. Вырываюсь из асфальта и как-то непонятно оказываюсь в тупике дощатых заграждений. Что же дальше? Иду назад, старательно огибая асфальт. Старушка остановилась и смотрит на меня. Больше не могу. Сажусь на трамвайной остановке. Мимо грохочет и дренькает трамвай.

Женя придумал Сызранцева. Составил его из кусочков, как Франкенштейн. Климент Алексеевич Сызранцев, муж Елены Самуиловны, действительно существовал, был арестован, сослан, погиб. Но он никогда не бывал в Воронеже. И не писал никаких стихов. Письма некоему Сергею были, но писал их дед самого Жени и, конечно, не Рудакову. Вещи в музее принадлежали разным людям, все они куплены на блошиных рынках. Какой Клим упоминается в тетрадях деда Екатерины Ермолаевны, останется загадкой. Стихи. Стихи писал Женя. Он относился спокойно к своему поэтическому дару. Хотел писать прозу, стихотворчество считал забавой. Он читал Алевтине главы своего фантастического романа, Алевтина же углядела на обороте черновые наброски «Сызранцевского цикла» и догадалась.

Все это ради спасения дома, в котором родились и выросли Фима, Полина и Митя.

Мужчина в пуховике, с бесформенным портфелем стоит на краю тротуара, глядя на дорогу. Проходит несколько шагов туда-обратно, косится на мою лавочку. Я смотрю на него. Подходит трамвай. Мужчина торопливо карабкается в него, встает ко мне спиной.

Плетется пожилая женщина с сумкой. Смотрю на нее. Женщина недоуменно и неодобрительно взглядывает в ответ.

— Чего уставился? — говорит молодой парень, сплевывает и независимо заходит за остановку.

Две девушки с любопытством оглядывают меня, потом одна говорит:

— Вам помочь?

— Не знаю, — говорю я. — Вряд ли. Чем тут.

Симулякры, несмотря на их однозначно лживую природу (а мы знаем, кто отец лжи), не являются в Женином представлении злом. Они дают возможность многообразия, бесконечных вариаций на тему реальности. Человек — творец, говорил мне Женя на кухне несколько часов назад, и это главное, в чем он подобен Богу. Он может творить реальность. Пусть симулятивную. Но это интереснее, чем какое-то там искусство, которое, расшаркиваясь, заранее расписывается в своей вторичности. Создавать на основе одной реальности другую. Вот счастье, вот права…

— А как же та единственная, исходная реальность? — кричал я шепотом на Жениной кухне, боясь разбудить Ольгу Дмитриевну.

— Да где ты ее видел, исходную-то? — шептал Женя мне в ответ. Поражая тем самым прямо в сердце.

И улыбка змеилась в его огненной бороде.

На светофоре останавливается машина. Женщина, сидящая рядом с водителем, стряхивает в открытое окно пепел и бросает на меня равнодушный взгляд.

Молодая женщина ведет за руку ребенка, тот поднимает на меня глаза и неожиданно заходится в плаче.

Комочком сваливается на тротуар воробей, склевывает невидимую крошку, косится одним глазом, улетает.

Я уничтожен, меня нет. Странно, что все они продолжают меня видеть.

Оформить предварительный заказ книги можно по ссылке

Больше текстов о культуре и политике — в нашем телеграм-канале «Проект “Сноб” — Общество». Присоединяйтесь

Вам может быть интересно: 

Вступайте в клуб «Сноб»!
Ведите блог, рассказывайте о себе, знакомьтесь с интересными людьми на сайте и мероприятиях клуба.
Читайте также
Новый роман «Истребитель» — третья книга «И‑трилогии» Дмитрия Быкова — посвящена советским летчикам, которые в 1930-е годы совершали безостановочные перелеты и ставили новые рекорды во имя общего блага СССР. С разрешения «Редакции Елены Шубиной» «Сноб» публикует фрагменты из главы «Сжатие»
В издательстве Inspiria вышла книга «Клара и Солнце» — первая работа Кадзуо Исигуро после получения Нобелевской премии за роман «Погребенный великан». Повествование ведется от лица андроида Клары, которая покорно ждет, когда ее купят для ребенка или подростка и заберут из магазина. Кто выберет ее и как сложится ее судьба? «Сноб» публикует одну из глав
В романе профессора Свободного университета в Москве, публициста, теле- и радиоведущего Сергея Медведева собраны личные воспоминания, захватывающие спортивные репортажи и рассуждения об антропологическом сдвиге. А в центре сюжета — «человек бегущий», для которого тело с его историей и памятью эквивалентно личности. С разрешения издательства «Новое литературное обозрение» «Сноб» публикует одну из глав