Все новости

Личный квартирай. Евгения Некрасова: «Домовая любовь»

Евгения Некрасова — писательница, авторка «Калечина-Малечина» и книги рассказов «Сестромам. О тех, кто будет маяться», соосновательница и преподавательница школы «Современные литературные практики» (Шанинка). Ее новый сборник, состоящий из рассказов, повестей и поэм — своего рода художественное исследование дома и семьи. Как и в предыдущих книгах, в изображение российской повседневности встроены фольклорные мотивы. «Сноб» публикует отрывок из первого рассказа сборника, вышедшего в «Редакции Елены Шубиной»
28 августа 2021 10:08
Слева: обложка книги; справа: Евгения Некрасова Издательство: «Редакция Елены Шубиной»; Фото: Марина Козинаки

Отрывок из рассказа «Квартирай»

Однажды Зине позвонили и рассказали, что ремонт в квартирае закончился. Она высвободила себе на неделе день. Утром помылась, нарядилась в брюки, вельветовый пиджак, блузку с восточным орнаментом, аквамариновые кроссовки. Предыдущим вечером ей принесли на девятьсот-пятого-года новую вазу, которую заказала через интернет. Зина положила ее в рюкзак. У метро, еще в своем съемном районе, купила букет тюльпанов. Приехала в свой новый район, дошла до своего нового дома, поднялась в свой квартирай. Зашла в квартирай. Быстро выпроводила бригадира — ремонт был ок, такой, какой она заказывала. Но даже это неважно. Квартирай был, несомненно, живой и ее. Для ее жизни. Он глядел на лес, на виднеющиеся вдалеке верхушки Москвы. Зина смотрела глазами квартирая, дышала вытяжкой квартирая. Квартирай зашел в нее. Она легла на переливающийся на солнце ламинат и почувствовала сильный экстаз. Со временем он потеряет мощность, но останется постоянным, ее собственным и таким, каким она хочет. Ее личный квартирай без чужого вкуса, без ошметков чужой памяти. Зина любила его. Через какое-то время в домофон пропиликали. Это принесли кровать и тумбу. Зина улеглась на накроватный матрас и, перелистывая варианты постельного белья в телефоне, думала, кого и как привести в квартирай первым. Этот человек должен быть важным, хорошим, проверенным. Достойным квартирая. Еще почти месяц ей жить на девятьсот-пятого-года. Сначала людей можно приводить туда, проверять, а потом уже одобренных впускать в квартирай. Можно было конечно пригласить Лолу, она хорошо ей знакомая и прекрасная, живая и смешная. Как раз для квартирая. Но у них с Зиной был перерыв. Зина начала влюбляться в Лолу, а Лола начала влюбляться в Зину, Зина была за, а Лола не хотела никаких серьезностей — Зина почувствовала это. У нее было много работы плюс переезд. Не сговариваясь, они почти прекратили общение, ощущая, что это временно, но необходимо.

Зина пригласила пару человек на девятьсот-пятого-года, к одному она съездила домой в Царицыно. Достойного не появлялось. Все претенденты были скучны и занимали собой очень много пространства и времени. А квартирай нельзя было разочаровать, предать, оставить в нем дурные воспоминания. Ведь он был для настоящей и долгой жизни. Человека туда Зина собиралась привести временного, первого, не последнего, и именно первый был очень важен. На кровати в квартирае уже появилось белье, в ванной — ванна со шторкой, полотенце, на кухне — плита и мойка, стол, стулья, холодильник. Оставалось купить диван в кухню-гостиную, кресла, украсить стены и полы новыми красивыми вещами. И распределить старые. Время заканчивалось, надо было переезжать, а человек не находился. Зина рассказала хозяевам девятьсот-пятого-года, что не успела с ремонтом на своей квартире, и попросила еще месяц с полной оплатой. Те согласились, но сказали ей принимать покупателей. Они продавали эту конструктивистскую однушку, Зина оказывалась тут последняя временная жиличка. По утрам и вечерам к ней приходили часто молодые семейные пары с риелторами. Если риелтор или риелторка были тоже молоды, то все они выглядели как компания друзей, которые пришли в музей, не разулись, но надели бахилы. Если риелтор или риелторка годились в отцы-матери своим клиентам, то музейный поход походил на семейный. Иногда приходили, наоборот, взрослые покупательницы с молодыми риелторами или в одиночку. 

Все вероятные покупатели пытались включить воображение и избавиться от Зининых вещей и ее самой, видеть только стены, сантехнику, потолок, окна, представить, что они могут с ними сделать. Зина понимала их, она знала, что такое искать свой собственный квартирай. Она же тем временем насвайпила Сергея-отоларинголога. Побывала у него дома с отличным ремонтом в двушке-хрущевке, пригласила его на девятьсот-пятого-года. Он был чуть полноват, скучен только временами и совсем не эгоистичен в сексе, а даже наоборот, и волонтерствовал в поисковом отряде. Зина решила, что он подходит. Пригласила его в квартирай, он забрал ее на машине от «Баррикадной». Рассказывал ей, как доставал руку пластмассового человека-паука из уха двухлетки, смеялся, Зина смеялась. Они ехали, пахучая елочка качалась от движения, Зина чуть дремала, темнело, огни тянулись, ехать было спокойно и почти ласково. Тут она проснулась от резкого и склизкого гудка, дальше — крика: Сергей извергал из своего полного горла объемные слова. Их подрезала синяя машина с вытянутой высокой спиной. Сергей кричал, что их чуть не убили. Он ехал за обидчиком, будто гнался, ругался и сигналил. Покраснел, голова его словно стала больше, глаза округлились и высунулись немного из век. Синяя машина свернула, Сергей замолчал и перестал сигналить. Зина вдруг стала тщательно и отчаянно копаться в рюкзаке и громко говорить, что забыла ключи от новой квартиры. Она попросила остановиться, Сергей механически послушался, она быстро вылезла из машины и впрыгнула в вереницу людей, стремящихся куда-то вместе. Как давно омосковившаяся, она чувствовала, что они идут в метро.

Зина решила отказаться от идеи этого первого достойного человека в квартирае. Надо было дособирать вещи. Заказать перевозку. Переехать. Дообустроить квартирай. За три дня до перемещения с девятьсот-пятого-года пришел смотреть Саша. Зина дотянула, а теперь спешила. Она знала, что можно заказать услугу сборов и перевозки и ей бы хватило денег на лучшую и самую аккуратную фирму, но ей не хотелось, чтобы кто-то трогал ее вещи. Они не валялись, но лежали, сидели, толпились на полу, столах. Зина только что закончила сложный рабочий зум, уставшая, она начала вялую экскурсию — махание руками и монолог. Там вот кухня, санузел совмещенный, тут комната, счетчики, коммуналка 5500, соседи нормальные. Саша первый смотрел не на стены, не пытался раздеть их в своем воображении, сняв с них Зинины вещи и ее саму. Он глядел на Зину, на выбранные ей, принесенные сюда предметы. Расспросил, как ей здесь жилось и куда теперь она переезжает. Зине стало приятно и понятно. Через пару дней Саша пришел снова смотреть квартиру, Зина угостила его пастой, они говорили, потом ночь смыкалась, размыкалась, и они лежали среди коробковых пирамид. 

На следующий день Зина переместилась с девятьсот-пятого-года в квартирай со всей своей жизнью, одеждой, обувью, гаджетами, книгами, бумагами, утварью, посудой, некоторой бытовой техникой, а главное, прошлым — нищим детством в моногороде, бедной юностью в Москве, работами и отношениями, людьми, на завязочки привязанными к Зине проектами, сексом, соцсетями. Самый свежий там был Саша. Знакомство с ним старомодное и странное, потому что случайное, неподготовленное. Так сейчас не случалось. Зина привыкла вбивать параметры поиска, отсматривать анкеты, процеживать негодящихся в переписках. Привыкла заказывать людей как еду или одежду — через интернет. Она чувствовала, что это все равно нормально, они же точно так же заказывали ее. Главное, что все происходило взаимно и по согласию. Но даже до приложения знакомства были предсказуемые, понятные, подготовленные, свершившиеся в кругах общих друзей или проектов.

А Саша нашелся сам. Просто сам пришел в ее жизнь. Зина догадывалась, что он подходит квартираю. Дело не в том, что Саша очень нравился и подходил ей самой во всем. Она старалась быть рациональна, рассуждала, что влюбленность и страсть могут высохнуть, надо смотреть на то, что остается. Остаются совместные пространство и время. Саша удивлял Зину тем, что по сравнению со всеми мальчиками, с которыми она сооружала хоть какие-нибудь отношения прежде, еще и дотиндеровские, он не стремился оттяпать у нее все, не пытался заселиться полностью в ее сознание и эмоции, раскидать по ним свои интересы и привычки. Он занимал мало места, но при этом был отдельным, живым и даже крупным человеком. Зина тяготела к немного полным мальчикам, она сначала волновалась, потом решила для себя, что это какой-то специальный ее фетиш и ладно. Но такие, с чуть выдающимся животом, словно беременные собою же, не умещающиеся в своем теле, чаще всего лезли на всеобщее, особенно женское пространство жизни, занимали его все. А Саша нет. Он рассказывал, но не задавливал информацией, он слушал, но не делал вид, что слушает, чтобы наконец начать рассказывать что-то свое — ему действительно было интересно ее прошлое, ее мысли, ее самочувствие, ее желания. Да, он идеально годился в первопроходцы квартирая. Зина даже иногда думала не просто пригласить его переночевать раз-два. А позвать жить. Но быстро передумывала.

И медлила, не приглашала. Говорила, что еще не разобрала вещи. Но ведь неправда, потому что она сразу разобралась со всем, определила каждому предмету место в картирае еще в первые двое суток после переезда. Просто она решила удостовериться, подождать, боялась, что что-то проявится. Саша был открыт, жил спокойно и без спешки, просматривался почти весь, но в нем ощущался какой-то один неясный, недоступный угол. Зина не стремилась туда, не могла понять, насколько сейчас важно туда прорваться, чтобы удостовериться, что квартираю, ее будущей жизни в нем, ее ощущениям в нем ничего не угрожает. Впрочем, хоть Саша не претендовал на ее пространство, он все равно занял его — Зина думала теперь о Саше чаще и серьезнее, чем о квартирае. Поднявшись сюда, поселившись тут наконец, она не ощущала ожидаемого непрерывного блаженства, которое ожидалось в первое время здешнего пребывания. Все довольно быстро превратилось в рутину: и заоконный лес, и средиземноморский ремонт, и чистые стены с потолками без жира и пыли чужой жизни. Зина понимала, что это Саша перетягивает все эмоциональное Зинино внимание от квартирая, но это было ок для начала отношений. Квартирай был ее, и она в него обязательно возвратится эмоционально.

Два-три раза в неделю она ночевала у Саши. Он был москвичом, но снимал однушку в текстильщиковой хрущевке рядом с метро. Его мать жила недалеко, в двенадцатиэтажке. Возможно, темным Сашиным углом была мать, но Зина старалась так не думать и точно не хотела задавать вопросы. Но про мать он говорил с беспокойной нежностью, живой и настоящей. Это Зине нравилось, она никогда не смогла бы так рассказывать про свою. Та почувствовала словно (все-таки когда-то Зина жила у нее внутри), что у дочери конструируется что-то вроде серьезных отношений. Она писала в вотсап, задавала вопросы. Зина не признавалась — какой смысл, еще ничего не ясно. Еще не ступала Сашина нога в квартирае. Он был пригодным для жизни, даже очень, а вот Саша — неизвестно. В его съемном месте было скупо и практично — все только по необходимости, будто жилец не хотел заселяться окончательно. Саша не занимался ничем чудесным или необычным, он вел маленький спокойный бизнес — поставлял лампочки в хозяйственные магазины. Зине это тоже нравилось, а близкое географическое расположение Сашиной мамы к нему раздражало. Всего 4 остановки на маршрутке, говорил он. По московским меркам это почти как жить вместе с родителями в моногороде в одной квартире. Но Саша не навязывал Зине мать, не говорил о ней много, ровно распределял время и пространство между Зиной, родительницей и работой.

С Сашей было хорошо все. Говорить, есть, спать, молчать, гулять, заниматься сексом. С Сашей никогда не скучалось, не хотелось зевать. Иногда Зина садилась на него. Они утыкались друг в друга лбами. Он обнимал ее, придерживал снизу. Она накрывала, защищала его сверху. Так они могли сидеть десятками минут, пока не затекали тела. Обычно на раскладывающемся Сашином диване. Зина представляла, где и как они будут сидеть так в квартирае. Она думала про диван на кухне-гостиной. Кровать в спальне не совсем для того.

Саша говорил негромко и спокойно, вытирал вымытую посуду полотенцем (Зина — ни когда, ленилась), складывал свой диван-кровать по утрам, иначе по комнате сложно было передвигаться — часть пространства занимал склад лампочковых коробок. Саше всегда хватало места и времени. Ты умеешь жить — говорила ему Зина, которая всегда не успевала, делала все в последний момент, опаздывала или приезжала раньше, задевала разложенные в домах и магазинах предметы. У Саши часто болела голова, он пил много таблеток, в том числе по рецепту от психиатра. Зина не задавала вопросов, это не экзотика, она сама жила на паксиле последние три года. Саша часто просыпался по ночам и не мог заснуть, лежал осторожно, не двигаясь, занимая ровно свою половину кровати. Зина иногда от этого тоже просыпалась, обнимала его, гладила его тело. Бывало, делала вид, что спит, и не отвлекалась на нежность — ясно ощущала темный Сашин угол, который увеличивался, проваливался, превращался в яму, а потом в огромный котлован. Зина лежала рядом с котлованом и боялась шелохнуться. По ночам в такие моменты ей становилось чрезвычайно страшно и холодно, она решала, что Сашу надо передумать, пересмотреть, но просыпалась утром, забывала, видела его и снова ощущала его как живого и настоящего человека. Своего человека.

Еще Зина привыкла к Саше и его хрущевке даже сильнее, чем к квартираю. Страшно, но текстильщиковая однушка казалась ей уютней и милее ее евродвушки в престижном, экологически чистом районе. Зина догадывалась, что это очарованность Сашей разделяла ее с квартираем, заставляла полюбить старую, безремонтную квартирку. Зина сама поселила Сашу внутри себя, он и еще работа занимали все ее время. Однажды, сидя в туалете, она заметила, что большой палец ее правой руки болтается то влево, то вправо. Забытое движение свайпа.

Она перестала ходить в тиндер, он обрастал непросмотренными оповещениями, жил своей жизнью.

Зина принялась переживать, что квартирай не понравится Саше, покажется ему слишком вычурным, избыточным, незнакомым, чужим, высоким. Саша как-то сказал, что не любит многоэтажки — он искал себе низкое жилье, ему очень понравилась бывшая Зинина съемная на девятьсот-пятого-года, светлая, на третьем этаже шестиэтажного конструктивистского дома. Он хотел купить ее и потому, что она его познакомила с Зиной, но Сашин банк, одобривший ему ипотеку, оказался против деревянных перекрытий. Саша продолжил искать себе жилье дальше, но делал это, совсем не заступая на их с Зиной время, не таская ее на просмотры, не скидывая ей ссылки, не пытаясь советоваться с ней. Ей даже сделалось обидно, что он не пускает ее в свою жизнь, она сказала это прямо. Саша лишь ответил, что не хочет ее грузить своими квартирными заботами, к тому же она недавно пережила нечто подобное. Сашу срочно надо было знакомить с квартираем. Зина начала продумывать событие. За сколько Сашу предупредить заранее, пригласить его днем или вечером, поехать на метро или на такси или попросить Сашу довезти их на машине, что приготовить, какое постелить белье, какие погладить полотенца. 

В одну из ночей, когда Зина ночевала у Саши, он проснулся. Зина проснулась тоже. Лежала и думала, погладить ли его или просто сделать вид, что она спит. Ее испугало возможное ощущение котлована, потом ей очень хотелось поласкать Сашу. Она погладила его по голове, тем самым выдав, что бодрствует. И вдруг он взял все ее внимание — занял время и пространство полностью — и принялся рассказывать-рассказывать про себя-про себя, про то, как он много лет назад, подростком, ребенком, мальчиком, спал в своей кровати тут недалеко, в соседнем районе, и как ударило, вспыхнуло, зазвенело, посыпалось, рухнуло. Он уснул снова, потом проснулся, запакованный прочно в налегающие стены. В ушах звенело, рот и глаза забились крошкой, но больше ничего не ощущалось. Зина слушала Сашу и чувствовала, что падает-летит в котлован.

Саша-подросток все еще лежал под своим одеялом, а сверху его еще накрывала, неплотно прилегая к нему, вторым бетонным одеялом плита. Он лежал так неопределяемое для себя количество времени, не понимая, что и как произошло. Потом он снова заснул и проснулся в больнице. Саша никогда не говорил об отце, Зина не удивлялась: мало ли, среди ее ровесников отцы — нераспространенная тема. Рассказывали про матерей, бабушек, дедушек, а про отцов никогда, даже если они были. Сашин отец погиб сразу после взрыва. Сашина мать выжила, потому что ее не было дома, она уехала в эти дни в Воронежскую область на свадьбу к родственнице.

Зина помнила ощущение общего тогдашнего ужаса. Обычно было опасно всюду — на улицах, в магазинах, в школе, транспорте. Единственное спокойное, защищенное пространство — «дома», но, оказалось, нет, оказалось, нет. Зина помнила, как взрослые ходили на собрания во дворах. Как распределяли графики дежурств у подъездов, чаще всего мужчины. Отец приходил, предлагал себя, он был молод и готов не спать, дежурить поочередно у подъездов своей и первой, и второй семьи, но мать отправила его восвояси. Она сходила подежурила раз и больше не стала, ей хватало своих полутора смен в поликлинике. Ее не упрекали, матери-одиночки тогда еще не жили за каждой второй дверью, и их все жалели. Многие говорили, что у них скромный, далекий от войны город и не Москва. Хотя взрывы случались не только там, но Зина запомнила, что Москва — город, где происходит не только все самое интересное, но и самое страшное. Еще она помнила, как в их монопоселении пропало на долгое время расслоение между жителями невысоких кирпичных и высоких панельных домов. Прежде первые считались более богатыми и благополучными. Вторые — неудачливыми, бедными, неблагополучными. Но тогда оказалось, что панельные лучше: плиты складывались друг на друга, образовывали ниши, где можно было выжить. Так, как это случилось с Сашей.

Когда он вышел из больницы три месяца спустя, мать привезла его уже в квартиру в текстильщиковой двенадцатиэтажке, которую им выдало государство. Мать была логопедом, очень современным по тем временам, она серьезно принялась реабилитировать сына. Саша один из первых в стране ходил к психиатру и психотерапевту. Ему с трудом давалось житье в многоэтажке, мать отчего-то не хотела переезжать, уперлась: высоко — значит экологично и бесшумно. К тому же недалеко от их бывшего дома. На его месте со временем построили храм, его купол был виден из окна кухни. Когда в девятнадцать Саша стал работать, он принялся снимать комнаты, а потом однушки в домах не выше шести этажей. Он до сих пор бывал у психиатров и принимал прописанные ими таблетки. У него и сейчас болели голова и шея, он пил лекарства и для них, раз в два-три года проходил курс уколов. Часто просыпался по ночам и видел, что лежит под бетонной плитой, будто накрытый байковым одеялом. Звон в ушах и привкус бетонной крошки во рту возвращаются памятью. В такие ночи Саша долго не мог заснуть, лежал недвижимый, ждал, когда его вытащит обратно утро. Зина выслушала, придвинулась к Саше, обняла, поцеловала — так они заснули.

Со дня Сашиного рассказа Зина начала просыпаться по ночам в квартирае. Ее будили взрыв, звон стекол, грохот. Тяжелое, жуткое, чужое прошлое обрушивалось на нее. Зина лежала придавленная, отчетливо ощущала вкус каменной крошки во рту, воздуха не хватало. Заставляла себя подняться, пройтись по евродвушке, выпить воды, понять, что все хорошо и жизнь ее сконструирована именно так, как она всегда хотела. Днем Зина блуждала по своему ЖК — всюду торчали глаза камер, в каждом лобби сидел охранник, но забора не было, только зеленое ограждение. Зина радовалась раньше, а теперь жалела, что его нет. Она узнала, что дом ее монолитный, то есть не кирпичный и не панельный. Монолитный — значит, прочнее, выдержит землетрясение до 8 баллов, прочла она. Про взрыв ничего не было сказано. В ЖК пока пустели многие полуподвальные помещения, ждали своего бизнеса. Барбершопа, салона красоты, кофейни. Зина мучилась, заглядывала за пустые стекла. Приступы повторялись. Так Саша, никогда не бывавший в квартирае, поселился там, занял его полностью. Темный угол его оказался самой смертью, страшнее смерти — гибелью. Гибель чудовищная, городская, стремительная, безжалостная, реалистичная, сконструированная такой нарочно человеком же. Задыхаясь ночью в своей новой квартире под плитой чужой ужасной смерти, Зина думала, что те люди жили в настоящем квартирае — погибали в своем доме и попадали сразу на небо. Если верить, но как тут можно не верить. И не было супергероя или супергероини для их спасения. Зина пыталась спать со светом, приносила новые светильники и торшеры к кровати, вкручивала в них подаренные Сашей лампы. Не спала, не высыпалась, пропускала дедлайны по работе, не могла расслабиться. Больше не радовал ее квартирай, не казался ей самым уютным, свободным и безопасным местом. Саша покупал однушку на Пролетарке, занимался своим переездом. Он мог найти время для Зины, всегда находил, но она боролась с его страшной трагедией за свой квартирай, написала ему, что занята из-за сложного проекта. Психиаторка выслушала ее, прописала атаракс и предложила прийти вместе с Сашей на совместную консультацию. Но Зина выбрала квартирай.

Когда Саша позвонил ей в следующий раз, она не взяла трубку. Когда позвонил второй раз, она не взяла трубку. Не ответила на его тихое обеспокоенное сообщение. Зина хотела избавить свой квартирай от смерти, ведь он предназначался для жизни. Саше не было в нем места. И Саша понял и не пытался больше связаться. Их пространства и время больше не пересекались. Зина чувствовала, что хочет скучать по нему, но не позволяла себе. От таблеток и исключения Саши Зина снова хорошо спала, дом с ее евродвушкой перестал рушиться по ночам.

Она не бродила с дозором более по ЖК, не считала видеокамеры, не проверяла замки на дверях застекленных полуподвалов. Квартирай не сразу, а постепенно вернул свои чудесные качества, снова стал соответствовать мечте и приносить удовольствие, как в самом начале, когда в нем только доделали ремонт. В один из солнечных воздушных дней, когда квартирай, и лес, и верхушки Москвы залились светом, Зина допила кофе, взяла телефон и принялась свайпить влево, свайпить вправо.

Приобрести книгу можно на сайте издательства по ссылке 

Вступайте в клуб «Сноб»!
Ведите блог, рассказывайте о себе, знакомьтесь с интересными людьми на сайте и мероприятиях клуба.
Читайте также
На Bookmate Originals одновременно в аудио- и текстовом форматах стартовал книжный сериал Евгении Некрасовой «Кожа». Домна — крепостная крестьянка. Хоуп — чернокожая рабыня на американской плантации. Их судьбы пересекаются, и при встрече героини понимают, что могут… обменяться кожей. Две судьбы, две параллельные истории, одна борьба за свободу и собственную идентичность. «Сноб» публикует третий эпизод нового романа Евгении Некрасовой, в котором Хоуп открывает в себе поэтический дар
Евгения Некрасова, автор романа «Калечина-Малечина», вошедшего в шорт-лист премии «НОС», написала книгу рассказов «Сестромам. О тех, кто будет маяться». Герои короткой прозы — люди, животные и мифические существа. Через их судьбы автор пытается показать жизнь всей страны и найти корень зла, возникающего в человеческих сердцах. «Сноб» публикует первый рассказ
К годовщине взрывов на улице Гурьянова американский историк, автор книги «ФСБ взрывает Россию» Юрий Фельштинский подводит итог исторического периода, начавшегося 8 сентября 1999 года