Все новости

«Имени такого-то». Военный роман

В издательстве «Новое литературное обозрение» вышел роман Линор Горалик об эвакуации психиатрической больницы «имени такого-то» на фоне наступления немецких войск в 1941 году. В этой истории переплетаются судьбы больных и медиков, военная историческая реальность и поэтический вымысел, подвиг и безумие, страх и надежда. «Сноб» публикует главу из книги, к написанию которой автор готовилась много лет
3 декабря 2021 9:05

 

Слева: обложка книги/ справа: Линор Горалик Издательство: «Новое литературное обозрение» / Фото: Rodrigo Fernández/ Wikimedia Commons

Маскировка

Женское отделение отвечало за светомаскировку. Черный октябрь наваливался на окна темнотой уже в три часа дня, приходила со своей маленькой командой вдвое исхудавшая за эти месяцы огромная сестра Витвитинова, и большие окна кабинета закрывались выданными завхозом кусками театрального бархата, о происхождении которого Райсс предпочитала ничего не знать. Витвитинова была сокровищем, и каждый раз главврач благодарила в сердце своем силы небесные за то, что эта нежная и обидчивая великанша так и не пошла учиться инсулиновой терапии, — а то быть бы сейчас Витвитиновой на фронте. Но голос у Витвитиновой был ужасного тембра, проникал в кости, и ежедневно пытаться дотерпеть до момента, когда она и ее подопечные уйдут восвояси, было совершенно невыносимо.

Внизу тяжело, не в лад, протопали обе выделенные больнице зенитки, и слышно было, как прибывший с эвакогоспиталем майор медслужбы Гороновский понукает их грязными словами, и опять у нее не хватило сил высунуться из еще не завешенного окна и крикнуть ему, что добром и лаской он мог бы добиться большего, чем понуканиями и угрозами. С Гороновским вообще непонятно было, что делать, он был полевой хирург, с контингентом разговаривать не умел и учиться явно не желал, на медсоветы не являлся или сидел, когда дело не касалось вопросов общего характера, с показным безразличием. когда к ней в очередной раз ворвался взбешенный Синайский после того, как обход Гороновского в остром отделении закончился крайне нехорошо, она прямо сказала, что Гороновский нехорош и сам, его бы первого подлечить, на что Синайский заорал: «А вас бы не подлечить?! Нас бы сейчас всех подлечить!» — и сцена получилась ужасная, им пришлось извиняться впоследствии друг перед другом, и медсестры, как водится, все знали, она давно перестала задаваться вопросом, откуда медсестры всё всегда знают, это было пустое. но если бы не Гороновский, не дали бы им никаких зениток, Гороновский и двое его подчиненных, сумевшие втроем доставить с фронта восемьдесят с лишним человек, большинство — с тяжелыми ранениями, были их спасением, это Райсс понимала хорошо, и еще понимала, что Гороновский иногда уходил куда-то с этими двумя, тоже молчаливыми и страшными, в ночь, и возвращался еще злее прежнего, иногда — в рваной одежде, но приносил спирт, ампулы, пузырьки, бинты, мази, иглы, а откуда приносил — она боялась спросить. Мало, совсем мало, и битвы между отделениями за эти ампулы и иглы были страшные, уродливые, отвратительные были битвы, но — приносил. Однажды он вернулся с пулей в ноге, и об этом она тоже спросить побоялась.

— Отходим от окошечка! — гаркнула над ухом Витвитинова.

Райсс вздрогнула и отошла. В кабинете стало совершенно уже темно, она ощупью отыскала свое кресло, дождалась момента, когда можно включить лампу, а Витвитинова все не уходила, топталась у стола, чесала голову с толстенными черными косами, уложенными вокруг головы в неправдоподобных размеров вал, увенчанный платком. Уже вышли гуськом ее подопечные, и главврач представила себе, как они пробираются мимо стоящих в коридоре мужских коек назад, к себе, в женское отделение, и помолилась про себя, чтобы обошлось без инцидентов.

— Говорите, сестра, — сказала она терпеливо, — ради бога, с пяти утра работаю и еще ночь впереди.

Витвитинова снова почесала голову.

— Да что с вами? — спросила Райсс раздраженно. 

Тогда Витвитинова сказала что-то очень тихо, и ее нежнейшая белая кожа стала розовой, как детское мыло.

«Беременна», — в ужасе подумала главврач, и первая мысль была — что не отдаст она Витвитинову Гороновскому и аборт придется делать ей самой, а как?! — а вторая мысль — что, не дай бог, эта дура соберется рожать, и только младенца им сейчас не хватает, — но тут Витвитинова выпалила такое, что лучше бы она была беременна:

— Вши!

— У вас вши? — переспросила Райсс и тут же, не удержавшись, почесала голову под наколкой.

— У всех вши, — сказала Витвитинова. — В женском отделении вши.

«Всех обрить заново к чертям», — быстро подумала Райсс и представила себе последствия. Захотелось лечь лицом в бумаги.

— А в мужском? — спросила она, стараясь звучать нормально.

— Наверняка, — сказала Витвитинова. — Везде ходим.

— Спасибо, Витвитинова, — сказала Райсс. — Ступайте и скажите, пожалуйста, завхозу, чтобы зашел ко мне через пять минут. Нет, скажите, чтобы через десять.

Ушла чешущаяся Витвитинова, она поспешно заперла дверь, пробежала через кабинет, подтащила к портрету табуретку и привалилась наконец к мягкому, шерстяному, родному мужскому плечу. Упершись обеими руками в стену, зажмурившись изо всех сил, она стояла так с минуту, и портрет не отстранился, не ушел в глубь стены, как это случалось, когда она была плохая девочка, когда говорила слишком много, работала слишком мало, во время обхода не находила в себе сил слушать, один раз заснула на партсовете (и спала несколько минут, и добрый старик синайский ткнул ее пальцем в ногу, а остальные сделали вид, что не заметили ничего), а другой раз перепутала назначения и сама же сделала выговор Магендорфу и не призналась ни в чем. Но сегодня портрет был живой, теплый, простой френч и тяжелые усы пахли одеколоном и папиросами, пуговицы на груди мягко сверкали в свете лампы. Она вжалась в картину еще сильнее, так, что от шерстяной ткани стало больно щеке, и торопливо, горячо зашептала:

— Не сдадим, не сдадим, не сдадим, ни за что Москву не сдадим, ты это знай, знай, знай! Но и ты, пожалуйста, пожалуйста, ты пойми: мы без лекарств, мы без бинтов, мы без ничего-ничего! Я поэтому прошу, я только потому прошу, ты же все понимаешь, да? Ты же меня понимаешь, да? Я знаю, ты слышишь, ты понимаешь. Только поэтому, у меня в коридорах лежат, мы ночью через больных перешагиваем, наступаем, только поэтому эвакуироваться куда-то. Умоляю тебя, только поэтому. не знаю, как мы это будем, а только знаю, что лучше как-то, чем никак. Пожалуйста, прикажи. Но если нет — то нет. Если нет — значит, так справимся. Значит, тебе видней. Ты один знаешь, а никто не знает.

Еще постояла, прижавшись. отскочила, когда в дверь постучали, потерла щеку, пошла, впустила Потоцкого. Он вплыл в кабинет осторожно, увидел горелые следы на стене там, где по бокам от портрета прижимались ее ладони, подошел, привычно достал из нижнего отделения старого, еще с неназываемых времен стоящего здесь надежного шкафа ведерко с краской и мастерок.

— Следующий раз надо будет побольше вокруг снять, — сказал он, ловко зачищая обгоревший слой, — вон трещинки вверх пошли, не очень хорошо. — И, посмотрев на нее через плечо, неловко спросил: — Нет ли чего… В смысле ясности?

Она, глядя в пол, покачала головой и скороговоркой сказала:

— Я вас, Сергей Лукьянович, позвала с плохим известием. У нас вши, женское отделение, но, наверное, везде. Включая, собственно, персонал.

Книгу можно приобрести по ссылке 

Вступайте в клуб «Сноб»!
Ведите блог, рассказывайте о себе, знакомьтесь с интересными людьми на сайте и мероприятиях клуба.
Читайте также
Линор Горалик
Каждую неделю Илья Данишевский отбирает для «Сноба» самое интересное из актуальной литературы. Сегодня мы публикуем рассказы Линор Горалик — страшные, смешные, откровенные и жизненные
Исследователи Анна Ветлугина и Дмитрий Максименко рассказывают о Петре Петровиче Кащенко, руководителе нескольких психиатрических больниц — в Нижнем Новгороде, Санкт-Петербурге и Москве. Кащенко, который всю жизнь боролся за гуманное отношение к пациентам, за их возвращение к нормальной жизни при помощи не только лекарств, но и общения, физического труда, а также музыки, неожиданно стал символом «карательной психиатрии». «Сноб» публикует отрывок из биографии, вышедшей в издательстве «Молодая гвардия»
Во время Холокоста, когда сотни тысяч ни в чем не повинных людей уничтожали, находились те, кто, рискуя собственной жизнью, протягивал им руку помощи. Многие из них в итоге были расстреляны или казнены фашистами, а многие до конца своих дней молчали о совершенном подвиге, не считая его таковым. «Сноб» рассказывает истории четырех храбрых женщин, спасавших еврейских детей в годы войны