Диагноз эпохе: какой получилась «Одиссея» Нолана

Одним абзацем

Царь Итаки Одиссей (Мэтт Дэймон), проведя десять лет в осаде Трои, пускается в полное испытаний странствие домой. Цель — воссоединиться с женой Пенелопой (Энн Хэтэуэй) и сыном Телемахом (Том Холланд), которые в его отсутствие вынуждены противостоять натиску наглых женихов во главе с коварным Антиноем (Роберт Паттинсон). На своём пути, преследуемый призраками прошлого и мучающийся грузом вины за разрушения Троянской войны, Одиссей встречает мифических существ и совершает нисхождение в Аид. Путь на Итаку будет долгим.

Подробнее

Совершить ревизию гомеровского текста и превратить античный эпос, где человек был лишь игрушкой в руках богов, в экзистенциальную драму об одиночестве — Нолан не побоялся покуситься на святое. Перенос акцента с божественного провидения на человеческую ответственность сам по себе интересен — он созвучен нашему времени с его секуляризованным сознанием и культом личности. Но, лишая своих героев божественного измерения, Нолан лишает кино души.

В гомеровском мире судьба — это живая, дышащая сила, которая пронизывает каждое действие героев, каждый их шаг. Странствия Одиссея — лишь исполнение божественного плана, в котором человек, при всей своей хитрости и изворотливости, остаётся инструментом. У Нолана же боги безмолвствуют. Одиссей — сам себе враг, сам себе Посейдон, сам себе проклятие.

Не менее любопытен и отказ от гомеровской материальности — осязаемого быта, который составляет плоть и кровь «Одиссеи». Через повседневные мелочи читатель оригинала узнаёт о характерах, страхах и надеждах греков, населяющих бесконечные острова. Так, феаки, формально помогающие Одиссею вернуться домой, раскрываются через местные обычаи. А Цирцея — не просто волшебница, превращающая людей в свиней, а женщина со своим домашним порядком и, что важнее, со своей сложной, неоднозначной историей. У Нолана острова похожи на искусно выстроенные декорации: география превращается в схему. Холодная, даже стерильная оптика режиссёра не оставляет места для простой человеческой симпатии, которая возникает при встрече с обитателями гомеровских островов.

Особенно разительно это различие проявляется в изображении Итаки — дома, ради которого Одиссей вынес муки странствий. Гомер посвящает целые песни описанию дворца, сада, виноградников, расположенной в оливковом дереве постели, которую Одиссей сам изготовил в молодости. Брачное ложе — символ союза, верности, корней, которые уходят в землю. Оно делает Итаку Итакой, а Пенелопу — единственной женщиной в мире. У Нолана от поэзии Гомера не остаётся и следа. Дворец пуст, сад не цветёт. Зритель едва ли почувствует, что значит для Одиссея возвращение домой, потому что дом этот лишён эмоций.

На место богов и быта пришло большое антивоенное высказывание. Режиссёр превращает эпическое путешествие в психологическую драму ветерана, страдающего посттравматическим синдромом. Одиссей Нолана сломлен — по большей части он не может вернуться домой, потому что его не отпускает чувство вины за гибель убитых соратников и троянцев тоже. Эта метаморфоза — из авантюриста в солдата с ПТСР — безусловно, оммаж нашему времени.

Здесь уместно вспомнить «Оппенгеймера», предыдущий фильм Нолана, где тот исследовал схожую ситуацию: чувства человека, раздавленного последствиями собственных поступков. Оппенгеймер создал оружие, способное уничтожить мир, а Одиссей придумал огромного деревянного коня, обеспечившего погибель Трои. Этот же троянский конь становится точкой невозврата для Одиссея.

Справедливости ради стоит сказать, что «Одиссея» Нолана технически безупречна. Как известно, Нолан не признаёт компьютерных декораций: практически всё, что есть на экране, существует физически — огромная массовка, настоящие галеры, выстроенная Троя и, конечно, конь. Оценить масштаб эпичнее всего в кинотеатрах IMAX, позволяющих показывать плёнку, но подобный опыт весьма элитарен — лишь 41 кинотеатр в мире способен продемонстрировать картинку, задуманную Ноланом. При этом и в ином формате фильм не может не восхищать визуально. Однако, если стереть с титров имя режиссёра, сложно догадаться, что это Нолан. Без фирменной архитектуры сюжета, хитроумных головоломок, интеллектуального напряжения вышел грандиозно красивый, но безликий фильм.

История экранизаций «Одиссеи» насчитывает десятки попыток, начиная с немого кино Франческо Бертолини 1911 года. Были среди них и технически скромные, и амбициозные, и удачные, и не очень. Но почти все они обладали одним общим свойством: в них чувствовалась любовь к первоисточнику. Даже там, где режиссёры позволяли себе радикальные вольности, — как братья Тавиани, перенёсшие сюжет в фашистскую Италию («Ночь святого Лаврентия»), или братья Коэн, превратившие эпос в роуд-муви по Америке времён Великой депрессии («О, где же ты, брат?»), — сохранялась гомеровская мысль о роке. Фильм Андрея Кончаловского 1997 года, при всех его нюансах (уже устаревшие спецэффекты, излишняя театральность), тоже сумел передать эту идею. Арманд Ассанте играл Одиссея как уставшего, но не сломленного, страдающего, но не потерявшего вкуса к жизни. Его герой хотел жить — в самом простом, физиологическом смысле: есть, пить, любить, смеяться. У Нолана Одиссей этого желания лишён. Он мёртв — и движется по инерции. Возможно, как и мы.

Глобально нолановская «Одиссея» — это отражение своего времени, но вряд ли классика. Её душа будто потерялась где-то между островами. Канет ли фильм в Лету, покажет время, сейчас же ясно одно: без божественной искры великое кино не рождается.