«Важно помнить: кому-то хуже, чем тебе, и ты можешь помочь ему». Большое интервью с Наумом Клейманом
Когда я изучал вашу биографию, меня как стопроцентного гуманитария удивило, что вы долгое время связывали жизнь с математикой.
Ну, в школе… Не очень долго. Я учился математике в университете год, и она мне до сих пор нравится: математика мобилизует, дисциплинирует мышление. Она необходима ещё и потому, что даёт тебе понимание соотношения между конкретным и абстрактным: то, что мы можем подставить вместо «a» и «b» конкретные значения, воспитывает в нас понимание того, что любая конкретность принадлежит к какому-то множеству, а это множество подчиняется каким-то закономерностям. В этом плане математика дала мне базу, потом я от неё отстал и забыл, к сожалению.
Для вас был сложным переход от математики к киноведению?
Нет, не сложным, наоборот, очень простым и лёгким. Ещё в школе наши педагоги меня немножечко ориентировали на гуманитарные науки, и моя преподавательница литературы Александра Петровна была убеждена, что я должен пойти на филологический. Но папа считал, что филолог — не профессия; естественно, родители беспокоятся о твоём будущем: надо будет детей кормить, а какую зарплату ты будешь получать? Неизвестно ещё, как пробавляться филологическими радостями.
В пятидесятых шёл спор «физиков» и «лириков»: мол, наступило время физиков, а время лириков прошло, сентименты никому не нужны. Явно это была придуманная неглупая провокация. Дискуссия всерьёз разгорелась на весь Советский Союз. Мы возмущались: почему вообще поставили такую альтернативу — «или-или»? Почему не «и-и»? Непримиримого конфликта не было ещё вот почему: тогда же началось обновление нашего кино. Появился «Сорок первый» Григория Чухрая, «Сын» Юрия Озерова, сразу же следом — «Весна на Заречной улице» Марлена Хуциева и Феликса Миронера, «Человек родился» Василия Ордынского; это всё поворотные фильмы, которые обновили наше восприятие — и реальности, и самих себя.
Возьмите «Сорок первый» Якова Протазанова 1927 года и фильм Чухрая по тому же рассказу Лавренёва — и поймёте, какую дистанцию прошло советское кино. У Протазанова снайпер Красной армии Марютка (сыгранная Адой Войцик), застрелив своего любимого — белого офицера, гордо и покорно ждёт, пока её арестуют беляки. А Чухрай нарушил это табу: я до сих пор помню, как мурашки по телу пошли, когда Мария Филатовна (сыгранная Изольдой Извицкой) бросает в море винтовку и бежит к телу Говорухи-Отрока с криком: «Нет, нет, синеглазенький!» На выстреле в классового врага типичный советский фильм кончился. А дальше — что это такое? Утверждение, что любовь превыше идеала? Тогда это было непредставимо… Для нас новое кино стало способом переосмысления нас самих и жизни вокруг нас. Поэтому травмы от ухода из математики не было: наоборот, мы тянулись к этому.
Вы рассказывали, что был кинокружок в университете в Бишкеке. Как вообще люди коллективно смотрели кино в 50-х?
Как правило, смотрели кино порознь, потому что в университете не было подходящего зала, вместе собирались только обсуждать. Вот вышел фильм «Чужая родня» Михаила Швейцера. «Ты видел?» — «Нет, не видел». — «Слушай, надо, пойди посмотри, будем обсуждать через неделю». Был такой смешной белокурый третьекурсник-организатор, который смотрел на всех испытующе и спрашивал: «А что тебе кино? А твоё любимое кино какое? “Бродяга“ Раджа Капура? Не-не, иди Чаплина посмотри». Совершенно непримиримый!
Я поражаюсь, как вы в подробностях вспоминаете людей и события. Вы ведёте дневник?
Никогда не вёл. Как раз, может быть, наша любовь к кинематографу и обострённое визуальное восприятие заставили обращать внимание на какие-то вещи и запоминать. Звуковое кино фактически тормозит и даже немного парализует наше зрение. Мы слушаем кино, смотрим в меньшей степени. Научить видеть — важнейшая функция кинематографа. Это действительно учёба человека.
Как ни странно, когда пройдёт двадцать лет, начинает всплывать в памяти то, что, казалось бы, не помнишь. Иногда сам с удивлением думаю: «Боже мой, я же помню это!» До деталей помню первый приезд в Грузию — в 63-м году или в 64-м. Приехал вечером, только заснул — в 5 утра [режиссёр] Отар Иоселиани пришёл в гостиницу и позвонил от администратора: «Ты что, спишь? Время хаши есть!» Какой хаш? «Женщины всю ночь варили для нас хаш, а ты спишь!» Да какой хаш? «Хаши едят утром!» Знаете, что такое хаш? Представьте себе растопленный, горячий холодец — вываренные кости, хрящи и всякое такое, которые всю ночь варят, добавляя специи с чесноком. Невероятно сытная штука, поэтому его любители такие пузатые. Отар приводит сонного меня в подвал, где действительно женщины всю ночь варят это варево, нам наливают в глиняные горшочки хаш — вкусно необыкновенно! Потом говорит: «Ну вот, теперь идём вино пить». Какое вино? 6 утра. «Ты что, не понимаешь, что после хаша надо выпить вино, чтобы оно там всё переработалось? Я тебя поведу в подвальчик, хозяин вино для себя делал, не на продажу. К нему утром приходят друзья пить вино из его виноградника». Меня приводят в какой-то духан, наливают кружку красного вина, грузины начинают петь хором в три голоса — абсолютно естественная полифония, не выученная в консерватории, — встаёт солнце под это песнопение, и у тебя слёзы на глазах от радости, от ценности сейчас текущей жизни, от того, что ты с друзьями, что ты не спишь в этот момент.
Почему я про это рассказываю? Казалось бы, ничего не значит — ну что хаш, да? Мне грузины говорят: «вы в России странные люди. вы не живёте сегодня, вы живёте вчера или завтра. Кто-то вчера идеализирует, завтра ненавидит, а другие — наоборот. А где ваше сегодня — здесь и сейчас?»
Когда ещё вы были абсолютно сегодня, здесь и сейчас?
вы знаете, в каждой стране по-своему решается проблема «здесь и сейчас». Скажем, немцы очень похожи на нас, они тоже постоянно ощущают вчера и завтра, если не размышляют о них. И я не думаю, что это обязательно плохо: нам необходима связь времён. Но терять в ней сегодня тоже негоже.
В июне 1968-го впервые в жизни я был в ГДР, куда меня пригласили с «Бежиным лугом». Конрад Вольф, президент Берлинской академии искусств, приготовил мне путешествие по трём главным городам ГДР после Берлина: Лейпцигу, Дрездену и Веймару. «В Лейпциге сейчас Баховский фестиваль, можешь пойти в ту самую Томаскирхе, церковь Святого Фомы, где Бах служил и писал свои мотеты. В пятницу утром послушаешь тот мотет, который Бах на этот день года написал. Днём обязательно сходи в “Кабачок Ауэрбаха“, тот самый, в котором были Фауст с Мефистофелем, а на следующее утро поедешь в Дрезденскую галерею».
В Томаскирхе я в первый раз понял, что Бах — отнюдь не концертная эстрада, это написано для богослужения, где все прихожане поют хоралы вместе с хором. И ничего: можно и сфальшивить, замолчать, пропустить слова, если не помнишь. В промежутках молодой теолог защищал дипломную работу, посвящённую убийству Мартина Лютера Кинга. Он говорил: «Мы вспоминаем нашего погибшего брата Мартина Лютера мотетом, написанным Бахом на такие-то слова Евангелия. вы услышите здесь сочетание шестнадцатой доли в верхнем регистре и полной целой доли в нижнем регистре, в котором играет органист. И это не случайное сочетание, потому что это столкновение духа и плоти, столкновение любви и ненависти». Он вёл музыковедческий анализ этого мотета: люди, убившие Мартина Лютера Кинга, — те самые бесы в преисподней, но ангелы не дают им овладеть миром. Дальше вступает хор. Для меня вдруг этот странный концерт богослужения связал древность, нынешнюю трагедию в Америке и чаемую завтрашнюю победу света над тьмой.
В другой раз мне в японском городе Киото устроили встречу со сценаристом, писавшим сценарии для Кэндзи Мидзогути. В ресторане на мостике стоит столик, под нами речка, фактически ручей. Мы сидим на плетёных стульях, я задаю, как дурак, вопросы (как Мидзогути работал со сценарием, изменял ли он что-либо, давал ли он вам тему), а сценарист односложно отвечает: «Нет, я сам выбирал тему», — и молчит опять. Потом Ямада, мой коллега-эйзенштейновед, говорит мне тихо: «Ты знаешь, надо помолчать. Нас посадили тут, чтобы мы во время еды слушали журчание воды и как там плещет карп. Это будет обогащать тот вкус, который ты получаешь от пищи. Тишина вместе со вкусом, и два-три вопроса за весь вечер… и хватит». Было так стыдно!
А всё-таки в России мы можем научиться быть здесь и сейчас?
Конечно. Ерунда, когда говорят, что у нас такого нет. Могу рассказать историю: в Сибири пожилые женщины сидели и разговаривали на завалинке, а молодёжь гуляла по главной улице, парочками или группами. Завязываются романы, мальчики с девочками встречаются, переглядываются, пересмеиваются. Казалось бы, ну что такого? Тем не менее это замена итальянской пьяццы: воскресным утром после богослужения на городскую площадь высыпает вся община и начинает галдеть, как птичий базар, — обменивается новостями и сплетнями, возникают какие-то споры: «Надо призвать мэра к порядку, потому что он плохо убирает улицы», — и так далее. Эта сходка всех — часть демократической жизни города. Когда в маленьком городишке гуляет молодёжь, а рядом сидят старики и старухи, люди чувствуют себя частью общности. И это — здесь и сейчас.
Мы — не только мы; мы — тоже транзит от кого-то к кому-то. Наши дети рождают нас заново: ты вдруг начинаешь понимать, что от тебя пошла вперёд какая-то линия, за которую ты ответственен. Когда я впервые у роддома взял дочку на руки, то понял, что в одночасье, в мгновение стал другим. То же самое происходит с ощущением себя как звена между прошлым и будущим: это опровержение того, что мы якобы не знаем настоящего этапа.
В известной сцене «Заставы Ильича» Марлена Хуциева сын спрашивает у отца совета — а тот не может ничего посоветовать, потому что в двадцать лет уже погиб. У вас есть ощущение возрастной дистанции с нынешней молодёжью?
Молодёжь, к счастью, не относится ко мне как к какому-то обломку империи, и я о ней не думаю как о чём-то зелёном. Я учусь у ребят, потому что многие знают гораздо больше меня, они внутри огромного объёма информации, которой мы были лишены, они владеют языками, мне всё время интересно с ними. И у меня нет ощущения дистанции между мною и вами, киноведом-вгиковцем Юрой Кунгуровым и его сокурсниками, равно как между учениками Сокурова — режиссёрами Андреем Натоцинским, Серёжей Кальварским, Юрой Мокиенко — и мною.
С теми, кто постарше, пожалуй, больше дистанции. В начале восьмидесятых появилось поколение «новых русских», мне по своим целям довольно чуждое: они хотели немедленного успеха и благосостояния. Честно говоря, не очень понимаю, в чём прелесть того, чтобы прославиться любой ценой, попасть в Канны, — разве ты лучше стал оттого, что твой фильм в Каннах показали? Совсем нет. Когда пошло отчуждение, я даже немного, помню, испугался. Но в конце восьмидесятых появился Музей кино, и это тоже было счастьем — такая подпитка, такая эмоциональная открытость! Меня радовала тогдашняя молодёжь — и вскоре оказалось, что это Андрей Звягинцев*, Боря Хлебников, Алёша Попогребский… И сегодняшняя — радует никак не меньше!
Очень важная вещь, мне кажется, — не чувствовать себя наставником. Старая формула: ты не можешь научить, ты можешь только научиться. Все мысленные уроки остаются в ушах: можно учить только своим примером, тем, как ты живёшь. Себе можно лгать, но люди смотрят на тебя и видят, когда ты притворяешься, и думают: «Что ты делаешь, мы же понимаем, какой ты есть».
У людей, знающих вас, отношение к вам — не просто как к киноведу, но и как к образцу для подражания, уж простите мне эту формулировку. Был ли у вас вдохновляющий пример?
Конечно. И не один. Не забудьте, что мы начали учиться в 56-м году, когда люди возвращались из лагерей. Бог знает, что они испытали: восемнадцатилетние каторги, одиночные камеры… Даже мы не всё знаем. У нас во ВГИКе преподавал звукооформление фильма Яков Евгеньевич Харон. Он, оказывается, вырос в Берлине, где его мать работала в советском торгпредстве, три года учился в Берлинской консерватории… В 1932 году вернулся с матерью в СССР, начал работать со звуком в кино. В 1937 году Якова Евгеньевича арестовали «за пропаганду троцкизма», а по сути — просто потому, что немец, и отправили в лагеря в Амурскую область. Там он познакомился с таким же образованным человеком, Юрием Вейнертом, оказавшимся в лагере по абсолютно ложному доносу или по недоразумению. Они выдумали французского куртуазного поэта Гийома дю Вентре и стали сочинять циклы стихов от его имени. Это помогало им выживать. Но дожил до освобождения только Яков Евгеньевич, приехал в Москву, и его взяли обратно на «Мосфильм» и во ВГИК педагогом. Он был абсолютно честен с нами, не лгал ни в чём, в том числе о своём отношении к тогдашним порядкам. Говорил открыто, но умно, спокойно, без злобы. Когда однажды мы встретились в коридоре издательства «Искусство», он рассказал мне, как работал недавно на фильме «Дневные звёзды» Игоря Таланкина — о судьбе поэтессы Ольги Берггольц, как оттуда вырезали важную сцену… И вдруг сказал: «Музыку пишет молодой композитор Альфред Шнитке — запомните это имя!» Это лишь один из педагогов ВГИКа, которые сыграли важную роль в формировании личностей студентов. Абсолютными авторитетами для нас были Михаил Ильич Ромм, Лев Владимирович Кулешов и Александра Сергеевна Хохлова, философ Георгий Степанович Кнабу, блестящий филолог и педагог иностранной литературы Ольга Игоревна Ильинская…
Или вдова Сергея Третьякова Ольга Викторовна, которая была секретарём ЛЕФа. Её арестовали вместе с мужем, но она вернулась из лагеря. Говорила нам, всё время тыкала нас носом: «Мальчики, а почему вы до сих пор в “Современнике“ не смотрели “Двое на качелях“? Это нельзя! А вот вы знаете, что в “Новом мире“ напечатано?» Я не знаю, что она пережила в лагерях, но вернулась голодная до искусства, «без которого душа сохнет или вянет».
Ещё история: Вега Датовна Линде, грузинка или армянка, не помню. Вега — её артистическое имя, Линде — фамилия по мужу, дипломату, который в последние годы жизни был послом СССР в Дании. Там же Вега знакомится с норвежским писателем, левым классиком и лётчиком Нурдалем Григом. И, конечно, Григ влюбляется в эту яркую женщину. Я думаю, что она тоже его любила, но не могла бросить мужа. В 1937 году её с мужем вызывают в Москву, они понимают, что будут арестованы. Решив скрыть это от Грига, она передаёт ему записку: «Я не могу жить с тобой, не могу оставаться с мужем, я уезжаю в Сибирь и буду там учительницей». И Григ верит! Он пишет об этом роман, даёт ей имя Кира; все норвежцы знают Киру, она там — как у нас Анна Каренина или Татьяна Ларина. Написав роман, Григ не то чтобы изжил, но объективировал своё чувство: для норвежцев история Нурдаля Грига и Киры — пример самоотверженной любви. Когда начинается война, Григ уходит в авиацию и погибает в борьбе с немцами над Балтикой, уверенный, что Вега учительствует где-то в Сибири. А она в это время в лагерях, вместе с Евгенией Гинзбург, её мужа расстреливают ни за что ни про что. В середине 50-х Вега Датовна вернулась в Москву. Однажды некий норвежский журналист узнаёт, что она жива, берёт у неё интервью для норвежского радио, рассказывает о написанном про неё романе. Выходит передача «Живая Кира» — можно себе представить, что это было. Такая судьба должна, казалось бы, ожесточать переживших её людей, тем не менее они остались людьми — это по-настоящему воспитывает: смотришь на них и понимаешь, что есть чему подражать и учиться. Даже не подражать — ты узнаёшь, что такое хорошо и что такое плохо.
Что бы вы могли посоветовать себе двадцатилетнему — и, отталкиваясь от этого, нынешним двадцатилетним?
Во-первых, быть честным с собою и с другими: не кривить душой, не лгать. Самое ужасное — когда начинают притворяться: либо обелять себя, либо, наоборот, чернить. Для меня главная награда (все звания и ордена гораздо менее значимы) — то, что у меня нормальные отношения с ребятами, которые часто приходят рассказывать о своих переживаниях, и не потому, что я знаю выход, а потому, что у меня, может быть, были аналогичные ситуации. Только в искренности и откровенности возникает дружба. Факт неоспоримый, что можно дружить вне зависимости от возраста: у меня очень много друзей разных возрастов, и я совершенно не отдаю себе отчёта, кто младше, кто мой сверстник. Я думаю, единственное преимущество молодости в том, что свежие чувства необыкновенно остры; кажется, что это навсегда. Так и должно быть. Но жизнь, к сожалению, вариативна и требует от нас гибкости, иногда — умения отказаться и отступить, даже пожертвовать, может быть, своим чувством ради того, чтобы другому было лучше.
Во-вторых, нужно быть готовым прийти на помощь, не ждать, что только к тебе придут на помощь. Моего дедушку по маминой линии во время погрома в 1918 году забили железными прутьями. Дедушка потерял сознание, его лечили и не смогли вылечить. Бабушка осталась с четырьмя детьми на руках, причём только что родилась младшая дочка, а маме было в это время восемь лет, старшему брату было десять, а среднему — пять-шесть. В тринадцать лет мама была вынуждена оставить школу и начала работать: обшивала невест, вышивала монограммы, обмётывала ночные рубашки, всякого рода наряды. Однажды она очень устала и расплакалась. Бабушка спрашивает: «Что-нибудь случилось?» Говорит: «Нет, я устала, мне плохо, что делать?» Бабушка посмотрела на неё и сказала: «Знаешь что, Соня (маму звали Софья Михайловна), кому-нибудь хуже, чем тебе. Подумай о том, чем ты можешь помочь другому, которому хуже». И мама всю жизнь потом помогала — и в ссылке, и во время войны. Важно помнить: кому-то хуже, чем тебе, и ты можешь помочь кому-нибудь. Люди живут не только во враждебном, но и в дружественном мире, и ничего не уходит в песок. Сделанное нами добро переходит нашим детям и внукам. Это та сетка, благодаря которой мир держится, а не рушится в бездну.
Беседовал Егор Шувалов
* Звягинцев Андрей Петрович. Внесен Минюстом России в реестр иностранных агентов.
