Издательство: «Бель Летр»

Франсуа уже сказали. Вот так, в лоб. Без подготовки. Он говорит, хирург заскочил в палату между двумя пациентами и бросил торопливо и равнодушно: «Перейду сразу к сути: вы больше не сможете ходить». Он говорит, Франсуа плакал. Он говорит, сейчас с ним Изабель и мне лучше пока к нему не лезть.

Антуан рассказывает мне все это за чашкой крепкого эспрессо в больничном кафетерии. Он бледный, измотанный, под глазами залегли тени. Никогда не видела его таким. Он ссутулился над картонным стаканчиком. Я смотрю на наши отражения в стекле витрины, и мне хочется бежать без оглядки. Картинка не складывается, я понимаю это, разглядывая свой силуэт. Я накрасилась, надушилась, оделась с иголочки, словно просто собралась пропустить по стаканчику с приятелем. Словно я не уничтожена горем, словно для меня все происходящее — пустяк. Готова поспорить, Изабель выглядит куда уместнее: с грязными нечесаными волосами, в разномастной одежде (вскочила с кровати и натянула первое, что попалось в шкафу), с морщинами, которые только подчеркивают ее моральное истощение. Я же похожа на глупую вертихвостку, легкомысленную и бесчувственную. Уверена, именно поэтому Антуан меня и спровадил. Именно поэтому он так холодно бросил: «Лучше тебе прийти попозже. Завтра. Завтра будет в самый раз».

Я не могу выдавить ни слова: стоит открыть рот и я разрыдаюсь. А он решит, что я ломаю комедию, пытаясь загладить вину. Антуан трет виски. Он вдруг постарел. Сразу стал выглядеть на свои сорок два. Раньше я никогда не замечала этой пропасти между нами — между ним и мной, между Франсуа и мной.

— У тебя же вроде намечался кастинг?

— Что?

— Сегодня утром. Ты должна была идти на пробы в спектакль «Хилари, моя любовь».

Я лишь отмахиваюсь. Плевать мне. На пьесу. На театр. И вообще на многое.

— Тебе стоит пойти.

Я застываю, глядя на него в упор.

— Что?

— Ты же этого хотела, разве нет? Пробиться на сцену?

— Нет. То есть да… Не знаю. Франсуа думал, что это хорошая идея…

— Франсуа очень настойчиво просил Тео дать тебе шанс попробоваться.

Все это кажется мне таким ничтожным. Я уже не понимаю, чего он добивается: хочет убрать меня отсюда, подальше от Франсуа и Изабель или пытается защитить таким странным способом?

— Ты еще успеваешь. Сейчас только десять тридцать.

— Я просто хочу… Я хотела бы увидеть Франсуа.

— Он еще в реанимации. Увидишь потом, когда его переведут в палату. Я передам, что ты заходила.

Я мотаю головой. Слезы уже подступают и душат. Он видит это и отодвигает свой кофе, словно его вдруг замутило.

— Послушай, Лео, я со всем разберусь, ладно?

— В смысле?

— Мне только сцен ревности сейчас не хватает в довесок ко всем проблемам, понимаешь?

Я кусаю губу. Не хочу плакать. Сейчас, перед ним — нет, не хочу. Он кладет ладонь мне на руку, словно извиняясь за резкость.

— Иди на кастинг. Пусть Франсуа с Изой побудут наедине. Им нужно поговорить. Я скажу ему, что ты здесь была. Что ты еще заглянешь. Идет? Хочешь, я передам ему что-нибудь? Напишешь записку?

Он шарит по карманам в поисках чека, любой бумажки, на которой можно черкнуть пару слов. Я отрицательно качаю головой, сглатываю ком в горле. Потом развязываю шарф. Шарф, пропитанный моими духами. Мне кажется, от этого подарка ему станет легче.

— Отдай ему.

Антуан берет шарф и кладет себе на колени.

— Обещаю.

Я встаю, сама не зная зачем. У меня нет ни малейшего желания идти на эти пробы. Я хочу быть только у постели Франсуа — и больше нигде. Просто быть рядом, даже если я не найду слов.

— Давай, беги. Попробуйся на роль. Проветри голову, отвлекись на пару часов.

Мне кажется, в этот момент именно он ведет себя непоследовательно. Я могла бы сказать ему об этом, но меня не покидает гадкое чувство, что меня прогоняют как нашкодившую девчушку, поскорее выпроваживают за дверь: давай, милая, беги, поиграй где-нибудь в другом месте, пусть взрослые сами разберутся со своими проблемами. И именно это мешает мне возразить, повести себя как взрослая женщина, настоять на своем, потребовать встречи с Франсуа. Я опускаю голову и иду к выходу, а Антуан вымученно улыбается мне вслед. На улице ледяной ветер хлещет меня по шее. Шарф остался у Антуана. Я чувствую себя голой, беззащитной. Разбитой, как никогда прежде.

Что я здесь делаю? Зачем я послушала Антуана? Эти вопросы звучат в голове снова и снова, как заезженная пластинка. Все это проклятое утро. В электричке RER*, уносящей меня все дальше от больницы. И всю дорогу от станции до студии Тео, шапочного знакомого Франсуа. Я спрашиваю себя об этом даже сейчас, нажимая кнопку домофона, представляясь и наклеивая жалкое подобие улыбки на потрескавшиеся губы. Я не знаю Тео, никогда его не видела. Но он сразу переходит на «ты», берет меня за плечо и подталкивает вперед.

— А, все-таки пришла? Я думал, у тебя там какой-то форс-мажор…

— Пришла.

Ему лет пятьдесят, но одет он как двадцатилетний. Клетчатая рубашка нараспашку поверх белой футболки, рваные джинсы, кеды.

— Давай, заходи, мы опаздываем. Приглашу тебя между двумя другими.

Он заводит меня в мрачный сырой павильон — огромное неотапливаемое помещение. Я уже жалею. С первого же шага жалею, что пришла. Хочется развернуться, сбежать, забыть, что я вообще послушала Антуана. Надо было остаться в коридоре у палаты Франсуа, караулить момент, когда уйдет Иза, чтобы проскользнуть к нему.

— Вон там стул, посиди пока.

Я подсаживаюсь к двум девицам примерно моего возраста, ждущим своей очереди на пластиковых стульях. Студентки с какого-нибудь творческого факультета, не иначе. У одной волосы синие, у другой — розовые. Разве для роли требовалось перекрашиваться? Вроде нет. Всего двое суток назад я заучивала реплики, а полуголый Франсуа, лежа в моей постели, пускал кольца дыма в потолок. Теперь все это кажется таким далеким.

«Хилари — кретинка. Тупая девица, жаждущая внимания. Тебе нужно сделать голос визгливым, как у трещотки. Переигрывать, понимаешь?» — говорил он тогда.

«Мне это не нравится…» — возражала я.

«Ты слишком серьезна. Это же бульварная комедия. Не бойся выставить свою героиню полной дурой».

«Не уверена, что сцена — это мое».

Я трусила, и Франсуа это чувствовал. Он мог бы сказать: «Ну и ладно, тогда забей». Но он свято верил, что сцена сделает меня живой, целостной — такой, каким был он сам. Он считал, что, поборов страх под светом софитов, я обрету уверенность, сразу повзрослею лет на десять, перестану вечно во всем сомневаться. Вот почему он так давил на меня.

В глубине помещения, за хлипкой ширмой, Тео снова превращается в кастинг-директора перед кандидаткой, чей силуэт я едва различаю.

— Давай, Манон, сначала.

Раздается звонкий, уверенный голос. Вот она переигрывает. Не стесняется. Она знает текст назубок. Она только что не бросила в больничной палате мужчину, ради которого готова умереть. Для нее это обычное утро. Она вылезла из постели, выпила кофе, повторила текст, похрустывая тостом с маслом. Потом не спеша вымыла голову, может, сунула перед выходом в сумку книжку, чтобы почитать в метро, и приехала сюда заранее, исполненная уверенности. И вот она здесь, на своем месте, всецело погружена в роль, одержима мечтой выйти на сцену и сыграть эту фифу Хилари.

А мне здесь не место. Любимый человек в реанимации, а я не с ним. У меня ни капли актерского таланта. Да и хочу ли я вообще стать актрисой? Или просто уступила капризу Франсуа, которому взбрело в голову выпихнуть меня на подмостки? Я уже ничего не понимаю…

Нервно кручу в кармане зажигалку. Как же хочется закурить, затянуться никотином до головокружения, дать себе передышку и прочистить мозги… Вместо этого я достаю телефон и набираю сообщение Антуану.

Зачем ты меня выгнал???

Три вопросительных знака — крик отчаяния и непонимания. Я жду, когда появятся бегущие точки — сигнал о том, что он пишет ответ, — но сообщение так и висит непрочитанным, а ком в горле растет, почти не давая дышать.

— Первый кастинг?

Девушка слева — та самая, с синими волосами — наклоняется ко мне с дружелюбной улыбкой.

— Что?

— Ты вся на нервах. Первый раз?

— Ага…

Больше ни слова из себя не могу выдавить. Глаза прикованы к экрану — жду ответа Антуана. Пальцы дрожат.

— Наверное, мне лучше уйти.

Девушка смотрит на меня с недоумением.

— Ты чего? Погоди, сейчас твоя очередь. Нервничать — это нормально. Я всегда нервничаю, хотя это уже одиннадцатый кастинг. Глупо сейчас уходить.

Я плотнее запахиваю пальто. Сижу на самом краешке стула. Я уйду. Я должна уйти. И тут телефон вибрирует. Антуан? Я не знаю… Внизу экрана мигают точки: «Антуан печатает сообщение». Я жду. Там обязательно должно быть продолжение… Рядом синеволосая шепчет: «Ты в порядке?», но я ее не слышу. Прилетает вторая фраза:

Иза справится.

Я отвечаю мгновенно. Пальцы будто сами бегают по экрану.

С чем справится???

И снова эти чертовы вопросительные знаки — словно подпись под моим паническим отчаянием. В глубине павильона ножки стула скребут по полу. Слышится голос Тео. Кажется, пробы Манон уже закончились. Через минуту он проводит ее и позовет меня… Но я не могу пошевелиться. Весь мир сузился до размеров экрана телефона. Приходит ответ Антуана:

Со всем.

Это пустые слова. Мне хочется кричать. Я уже собираюсь напечатать «Что ты имеешь в виду?», но приходит следующее сообщение, затем еще и еще. Антуан строчит их одно за другим, выплескивает мысли, не раздумывая:

Реабилитационный центр.

Вот все, что нас ждет.

Это будет существование в четырех стенах. Жизнь придется поставить на паузу, понимаешь?

Боковым зрением вижу, как Тео провожает девушку. Они идут через павильон. Он бросает на меня взгляд, кивает на дверь, как бы говоря: «Готовься, ты следующая». Я едва осознаю происходящее. Печатаю со скоростью света:

С чего ты взял???

Наши сообщения пересекаются, путаются, летят беспорядочным потоком:

Иза справится.

А я, значит, ни на что не способна?

Прекрати.

Ты же всё знаешь…

Иза на это подписывалась —«в горе и в радости...»

Ты понятия не имеешь, что тебя ждет, Лео…

Я уже еду к нему. Как только разделаюсь с этим долбаным кастингом.

Тяжелая рука на плече. Я вздрагиваю. Передо мной Тео, и он, похоже, слегка раздосадован.

— Идем или нет? — нетерпеливо спрашивает он. — Мы и так выбились из графика.

Я сую телефон в карман, сглатываю ком в горле. «Никуда мы не идем. Простите. Франсуа в больнице». Вот что я должна  сказать вместо того, чтобы тупо кивать. Франсуа прав. Я не умею настаивать на своем. И я совсем не уверена, что, выйдя на сцену и став актрисой, я обрету этот стержень. Я — безнадежный случай. Но Франсуа я не брошу. Я не позволю Изабель или Антуану думать, что я тряпка, что я слишком молодая, чтобы за ним ухаживать. Да, ночью я дала слабину. Сбежала при виде его неподвижного тела. Но это был шок. Все уже прошло. Теперь я знаю, что делать. Быстро покончить с этим кастингом. Рвануть в метро, потом пересесть на электричку. Добраться до больницы. Потребовать встречи с Франсуа, втайне от Антуана. Пойти прямо на сестринский пост. Попасть в палату — плевать, там Изабель или нет. Плевать на косые взгляды — ее или медсестер. Я дам Франсуа понять, что я здесь, что я буду рядом, что я никуда не денусь.

— Давай пошевеливайся.

Тео подгоняет меня. Всё в нем меня бесит: нелепый прикид, снисходительный тон, его раздражение. Но я молча подчиняюсь. Чем быстрее я пройду прослушивание, тем скорее окажусь в больнице.

*RER (фр. Réseau Express Régional) — скоростная система пригородных электричек, связывающая Париж и его пригороды (Иль-де-Франс).