Бриллианты из глаз. Лидер «Мегаполиса» Олег Нестеров о проекте Zerolines и альбоме «Гроза в деревне»

Вы вернулись из Сахары. Что там делали?

Исследовал. В первую очередь, конечно, самого себя. Как под один и тот же видеоряд можно ставить разную музыку, так и себя переносишь из одного места в другое. Тем ценнее, когда места эти молчаливы, не напитаны «треморком повседневности». Сахара — как раз из таких: прошёл верблюд, подумал о колючке — так там эта мысль и висит до сих пор. Пустыня — идеальный контекст, чтобы разглядывать себя. 

Что «разглядели»?

На морском берегу в Алжире, как известно, работал Альбер Камю. По этому поводу там воздвигли памятный камень, который я увидел. Надпись на нём гласит: «Я понял здесь величие тех, кто любит без меры и ничего не требует взамен». Вот такое открытие. К пустыне, правда, оно не имеет никакого отношения (смеётся). Сахара подсказала другое: когда приносишь в мир добро и свет, важно оставаться анонимным. 

10 лет назад вышел первый альбом Zerolines — в начале нулевых его записали анонимные «тысячелетние музыканты», подселившиеся к «Мегаполису» на время. А чем в 2000 году занималось физическое тело Олега Нестерова? 

Если память меня не подводит, мы едва-едва построили студию на улице Правды и делали там свои продюсерские проекты: записывали «Машу и Медведей», Найка Борзова и ещё много разных групп. Именно тогда мы нашли нового гитариста, это был Макс Леонов. Пришёл он к нам совсем юным и очень лохматым: у него была «гитара-клюшка» с таким заостренным носиком, на каких в самые неблагополучные для музыки времена играли хэви-метал. К тому времени, когда Макс нас нашёл, мы уже прослушали с полсотни гитаристов — и останавливаться не собирались. 

Увидев его, я попросил сделать паузу и попить чаю: нужно было немного успокоить сердце (смеётся). Ничего хорошего от этого прослушивания мы не ждали, но Макс нас тут же покорил. Нас — это меня и Михаила Габолаева, моего вечного партнёра по «Мегаполису» и сопродюсера всех перечисленных проектов. Компания тогда была молодая, работало два с половиной землекопа, так что Макс очень скоро тоже был привлечён ко всякой технической работе. За полгода он стоптал свои ботинки настолько, что на день рождения, перед Новым Годом, пришлось дарить ему новые.

Так и проходило время: днём мы работали в офисе, по вечерам записывали в студии наших молодых артистов, а если оставалось время — втроём пытались спастись.

Как это выглядело?

Садились на троих: я, Михаил и Макс. Включали ритм-машинку — и просто часами играли «в стол», как это умели делать русские классики. Играли мы безо всякой надежды, просто чтобы напитаться… целительными ионами серебра (смеётся). Точнее, интуитивной музыкой. Садились в кружок — и выпускали все эти облака и огромные ландшафты. Такие «заныры» случались с нами и раньше, но это был совсем другой масштаб: вместо портастудии Yamaha появилась цифровая техника, профессиональные тракты — эти сессии мы писали в студийном качестве. Не пришёл Найк Владимирович записывать альбом? Отлично! Есть время «для себя». 

Так мы «спасались» в течение всего года, пока у нас не накопилось фантастическое (или, как я тогда считал, чудовищное) количество необработанного материала. По прошлому опыту мы хорошо понимали правила такой работы, которые я назвал «невидимая часть Киотского протокола» (отсылка к реальному протоколу о борьбе с глобальным потеплением, принятым Японией в 1997 году — прим. ред.): если ты приманил музыкальную тему и зафиксировал её на свой рекордер, а потом ничего не сделал, это нарушение экологической гармонии, ноосферной. Когда у тебя прекрасная молодая жена сидит в гареме, а ты к ней ночью не приходишь, это никуда не годится.

И вы отобрали оттуда шесть песен, которые затем стали Zerolines?

Да, там было много всякого добра, часов тридцать музыки, но композиций получилось только шесть, потому что они были длинные: некоторые по 10 минут, некоторые по пять. Всего — около 40 минут материала. А вот дальше началось самое страшное: слышал о фильме «Возлюбленные Марии» Андрона Кончаловского?

Только название. 

По сюжету там герой был настолько влюблён в эту Марию, что никак не мог с ней переспать. По крайней мере, я так запомнил (смеётся). Вот так и мы, настолько были влюблены в свою музыку, настолько чётко ощущали её совершенство, что ничего не могли с ней сделать. Она была нерукотворна, и наше взаимодействие ограничивалось влюблённым молчанием: мы открывали эти файлы, слушали — и снова закрывали. 

Так прошло пять лет. «Тысячелетние» музыканты нас покинули — со всей мудростью мира, всеми его знаниями за все века, начиная от головастиков, бактерий, динозавров, берёзок — и нигде не заканчивая. «Канал» закрылся, и мы обратно превратились в себя 40-летних. Сидели на берегу, как Альбер Камю, и не понимали, откуда это всё. 

Прежде мы как-то сами, из головы, заполняли бреши, образовавшиеся при передаче музыки «оттуда» — «сюда», чинили «битые» файлы — и получались песни. Они могли быть попроще и посложнее, но из того, что мы «достали» в этот раз, песен не получалось: это были какие-то пейзажи с очень низким горизонтом событий. 

Из этих же сессий родились три трека на «Супертанго»?

Да, часть этой музыки всё же стремилась стать песнями. Так у нас появились «Наступает январь», «Раны на стекле» — и, собственно, «Супертанго». Всю остальную директорию мы на какое-то время оставили, обозвав «zero lines»: «нулевые линии». Почему так, что это значит — не знали сами. Время от времени, ещё пять лет, мы обращались к отобранной музыке, и попытки эти становились всё регулярнее.  

А потом нам встретился барабанщик Олег Ингиозов. Сразу было понятно, что внутри него тоже сидит тысячелетний музыкант. Тогда мы проделали не очень честную штуку — сделали пересейшн: включали уже выбранные, записанные треки, посадили Олега за барабаны, и он вместе с нами «прошлыми» играл. В какой-то момент ему, как прежде и нам, сносило башню, он попадал в «поток», и мы «совпадали». Так из всех песен ушла ритм-машинка, появились живые барабаны… 

В «Бирюзе» — не появились!

Да, оттуда просто ушёл так называемый ритм. Там очень насыщенные басовая и гитарная линии, поэтому барабанам уже не хватило места. Мне это напомнило метод ямайских музыкантов, который когда-то взял на вооружение Брайан Ино. Они записывали свою музыку так: 20 человек становились в студии, у них было 8 гитар, 3 баса, 4 барабана, какие-то дудки — и начиналась полная «махновщина», такая лавина музыки, какую физически невозможно было свести. Цыганский оркестр.

И что придумал Ино? 

Не столько придумал, сколько увидел, как это все сводили другие продюсеры. Из этих 20 инструментов, условно говоря, 15 убираются, остаётся пяток. Играют они очень открыто, потому что в момент записи взаимодействовали с остальными, но остальных больше нет — и эта «шершавая», эмоциональная игра становится самодостаточной. Инструменты теперь взаимодействуют не с другими инструментами, а с тишиной. В «Бирюзе» наши «проявленные» барабаны, как верстовые столбы, эту тишину организовали, поэтому трек получился насыщенным незвучащей музыкой. 

К вопросу об «анонимности»: кто написал текст для «Бирюзы»? 

Когда проект оформился, стало понятно, что это никакой не «Мегаполис». Тогда мы решили назвать его Zerolines — два слова «схлопнули» в одно, а заодно решили, что эта история должна быть анонимной. Никакого авторства: ни музыки, ни текста. Потому что с формальной точки зрения пять текстов из шести имеют интуитивную природу — в той или иной степени, с последующей рихтовкой, но это так. «Бирюза» рихтовалась исключительно мной: там было много фонем, и я просто складывал из  них слова, проявляя смысл. В треках «Его здесь нет» и «В Восточной Европе» такой же рихтовкой занимался поэт и старый друг «Мегаполиса» Александр Бараш. 

«Рихтовка» сильно меняла тексты?

От песни к песне это различается. В «Бриллианты из глаз» привнесены буквально несколько фраз: процентов 95 там от «исходного» материала. «В Восточной Европе» — заменены некоторые слова, которые на взгляд Бараша «простили» текст. В «Его здесь нет» Бараша уже побольше — он привнёс туда очень сильный образ… Но я плохо помню, какой именно (смеётся). «И тянет холодом из вскрытых жил» — не помню, чья эта фраза. «Найдёт она его, он не откликнется» — исходное. «Лишь небо низкое, и тучи быстрые, и лунный свет» — это уже, конечно, Бараш. 

И «девушки снятся себе под луной»? 

Тоже Бараш. В исходнике было: «там девушки вечно страдают луной». «Горящей, как лампа, над сонной страной» — ещё одна строчка мастера. И про «снег серебристый», и «как в сказке, темно» — тоже. 

«А гуси-лебеди, да не летите вы» — тоже исходник? 

Конечно. Такое нельзя сочинить, это слишком глупо (смеётся). Всё, что простенько и глупенько, это исходник. Где видна рука мастера, там всегда Бараш… 

…добивает за «тысячелетними»!

Да, но не везде. «Есть» — это Аполлинер, хотя сначала там был другой текст: «Почему в этой комнате смех? Уходить не спеши, ты растаешь, как снег» (смеётся). Что-то такое. 

Хорошо, что заменили. 

Хотя «Есть» Аполлинера — это тоже влияние Бараша: он давным-давно показал мне этот текст в переводе Михаила Кудинова, гениального переводчика французских поэтов. Его версию мы и использовали для песни. Если не ошибаюсь, Бараш мне это стихотворение отдал лично, в 1989 году, ещё до своего отъезда в Израиль. Я его тогда от руки переписал — почему-то красным стержнем, шариковой ручкой. Так он у меня и лежал, и песней тоже становиться не хотел: ну как вообще это может стать песней? 

У меня было два «рекордсмена-полочника»: Бродский с «Дебютом» ещё хоть как-то сопрягался с музыкой, а у Аполлинера вообще никаких шансов не было. Раз в иногда я от «тоски необъяснимой» всё равно доставал эти листочки, пытался что-то сделать с ними, но это всё напоминало муху, которая не может вылететь из зимнего дома и бьётся о стекло. В конце концов, каким-то неведомым образом я нашёл электронный плагин с вокодером у себя на компьютере: это был год, наверное, 2006. Наговорил это стихотворение на одной ноте, пропустил себя через вокодер — и стал клавишами «интонировать» звуковысотность фразы. Получилась такая психоделическая «Цыганочка» голосом только что «отлетевшей» души. 

Когда Zerolines был опубликован, по степени воздействия на ранимые души «Бирюза» и «Есть» оказались сильнее всего. Уважаемые люди писали мне в ночи, что никак не могут избавиться от наваждения, навязанного композицией «Есть». Что касается «Бирюзы»… Скажу так: некоторым людям она помогла сменить работу (смеётся).

У «Грозы в деревне» в этом году тоже юбилей, 30 лет. Вы сейчас перезаписываете некоторые «старые» песни, а её пока обходите стороной. Может, пришло время вспомнить «До 100»? Или «Князя водных крыс». 

Я думаю, что «До 100» и «В забытой стране» («Князь водных крыс» — в меньшей степени, но его тоже касается) — это ложные пути нашей эволюции. Такие «аппендиксы», где только скапливаются шлаки, которые из организма надо выводить. 

А в чём там «шлаки»? 

Мне кажется, что вообще во всём (смеётся). Хотя «шлаки», конечно, слишком жёсткое слово по отношению к своим детям. Скажу по-другому: композиция «До 100», например, — слишком хрупкая, чтобы вообще быть записанной. Это взгляд из окна моего дома, где мне четыре года, и я вижу это каре из пятиэтажек сталинской постройки. До сих пор, когда прихожу туда гулять, эта композиция там царствует. В любом другом месте — боюсь, никому, кроме меня, до неё нет никакого дела… 

Нас как минимум двое!

Тогда у неё уже есть шанс (смеётся). Что касается «В забытой стране» — это вообще, мне кажется, тихий позор. Я, правда, не слушал её с 1996 года, но как только мы её записали, она сразу показалась одним большим одиозным клише, где ничего «внутреннего», только «внешнее». Это одна из тех песен (вместе с «Обольщением» и «Господами»), которые я бы прилюдно похоронил, проиграв на концерте в последний раз. А потом бы разослал письма всем цифровым площадкам об их изъятии. Кстати, хорошая идея.

Я такого не предлагал! А песня «Кисть»? Там мощная середина.

«Кисть» — это такой… полигон. Я в Петербурге как-то зашёл в прекрасное здание Академии имени Штиглица и увидел деревянные подрамники. Они стояли там пустые, но всё это дерево было испещрено краской, какими-то узорами — в тех местах, где художники пробовали кисть. Я это дело сфотографировал, потому что выглядели они интереснее многих картин, висевших на стенах. С «Кистью» то же самое: яркая, но недостаточно ясная песня, которой для сегодняшнего дня не хватает фокусировки. Она так и осталась в 1996 году. 

«Гроза в деревне» вообще злополучный альбом: именно на нём я потерял свой голос. Два года до этого занимался вокалом. Потом мы записали все эти песни в Кёльне, я вернулся в Москву, показал друзьям: «Отличная музыка, — говорят, — А кто это поёт?». За исключением «Князя водных крыс» и «Звёздочки», узнать меня там было нереально. Какой-то дурной мальчик спел всю «Грозу в деревне». К своему голосу я вернулся только на «Супертанго», это был 2008-2009 год, и тогда же спел все вокальные партии для Zerolines. Потом отправился странствовать по всяким тайным прибежищам моих друзей, апартаментам и домикам по всему миру: нужно было писать «Небесный Стокгольм». Музыкантам своим, чтобы не скучали, предложил взять в руки весь этот материал, — хотелось уже Zerolines играть на концертах. Поручил — и улетел. 

Справились?

В течение года они научились играть все эти песни. Можно даже найти концерт, сыгранный нами в том составе, на «Нашем радио». Кажется, это было в программе «Воздух», у Марголиса. Тогда мы для простоты сказали, что Zerolines — это альбом «Мегаполиса», но очень скоро стало понятно, что это отдельный проект… 

Я идеально помню песню «Есть» из этой программы: вы там изображали, что поёте её, прикрыв лицо руками, когда за вас это очевидно делал вокодер. 

Стыдно, стыдно (смеётся). Я до сих пор не знаю, как лучше. С одной стороны, я могу просто «говорить» эту композицию своим голосом. С другой, исчезнет та «бестелесность», которая делает эту композицию такой точной. Так и «прикрываюсь» до сих пор. Наверное, стоит попробовать спеть её по-человечески.

Кстати: откуда детский хор в «Ангелах»?

Из минской музыкальной школы. Это не какой-то специальный хор: я просто снимался в одном сериале, в главной роли, и там был звукорежиссёр...

Что за сериал? 

Не скажу (смеётся). Иначе ты меня опозоришь на весь белый свет. Но у меня было 35 съёмочных дней, и я играл писателя в творческом кризисе. Звали меня Венечка.

Вот это уже другой разговор.

Звукорежиссеру на этой картине я рассказал, что ищу детский хор для «Ангелов». Оказалось, у него есть приятель, преподаватель в музыкальной школе. Он разложил «Ангелов» на голоса, мы это записали, и я увёз треки в Москву. Отличная получилась композиция. И вообще, как только Zerolines появился, некоторая часть нашей публики выдохнула: «Боже, наконец-то! Мы столько ждали, чтобы эти придурки перестали играть какую-то муть, ещё и на каждом альбоме разную. А здесь биты! Остепенились. Добро пожаловать, “Мегаполис”! Будьте такими всегда». 

Появилась целая фракция «зеролайнистов», которая ненавидит «Мегаполис». Какое-то время мы ещё не могли понять, кому нам теперь строить глазки… 

И смешивать до сих пор нельзя?

На концертах это совершенно не миксуется. По крайней мере, не миксовалось до сих пор. Но это не говорит о том, что мы не предпримем таких попыток дальше. С 2016 года прошло уже 10 лет, и в репертуаре «Мегаполиса» появились определённые композиции, которые вполне могут играть контрапунктом с вещами из Zerolines. Почему бы не совместить? Если честно, мне очень хочется сделать этот, 2026 год, годом Zerolines, — и в музыкальном плане больше времени уделить именно новому материалу для этого проекта, нашим новым погружениям — и новым концертам. 

Собирается уже третий Zerolines?

Об этом пока говорить рано. Хотя не так давно у нас был интересный опыт: мы играли на премии The Art Newspaper. Григорий Служитель придумал текст от лица Шуховской Башни, которую недавно пересобрали в Выксе, и его очень талантливо прочитал Артём Ткаченко. И сам этот призрачный зиккурат очень правильно сыграл на атмосферу. К чему я это говорю? К тому, что год Zerolines, на самом деле, давно начался.

А года «Грозы в деревне» — не будет? 

Если честно, в прошлом году я специально нашел оригинальные минуса и подумал: «Какой же я ловкий! Возьму сейчас — и перепишу своим голосом в рамках нашей программы ”старые песни в новом звучании”». Посидел, послушал все эти старые версии и задал себе вопрос: «Всё-таки 30 лет прошло. Могу ли я к тем аранжировкам применить свой нынешний голос?». Попробовать, может быть, и стоит. Тогда появится делюкс-версия и, может быть, некоторые песни будут спасены.

Особенно ждём на делюксе песню «Я большой». Там весь текст грандиозный, но особенно мне нравится строчка: «Не нужно улыбок, не нужно коней». 

Минуточку-минуточку. Вот этой песней я горжусь! 

Да?

Некоторое время назад я достаточно плотно общался с Юрием Сергеевичем Энтиным. Уже не помню, по какому поводу мы сошлись, но это случилось, и я принёс ему «Грозу в деревне» — на тот момент это был ещё новый альбом. Он сразу сказал, что песня «Звёздочка» напоминает ему песню «Пёрышко» из мюзикла «Багдадский вор»: кажется, они написали его с Тухмановым, и суть была в том, что где-то мы совпали. То ли по музыке, то ли там было «пёрышко кружится», а у нас «звёздочка кружится»…  Дело не в этом: о другой песне Энтин сказал, что жалеет, что её написал не он!

И это про «Я большой»?

Именно про неё (смеётся). «Я большой» — триумф постмодернизма. Глупее и ненужнее этого текста редкая птица долетит до середины Днепра. Когда писал этот текст, я смеялся так, что у меня скулы сводило. И я ей до сих пор горжусь. Это касается только текста: спел я её, конечно, чудовищно. Она вообще должна была быть в стиле «панк-босса»: кривая, хулиганская, поперёк всем канонам… Но прекрасные музыканты, которые тогда со мной играли, сказали мне, что «босса так не играется», поэтому на свет она появилась очень прямой и выхолощенной. В какой-то, я бы сказал, подмосковной версии (смеётся). И это не комплимент. 

А «До 100» стилистически — это что?

Это вообще аллюзия на раннего Таривердиева.

Я такое люблю.

Я тоже. И в 1996 году этот ранний Таривердиев нигде не звучал: это явно моё детское воспоминание из конца 1960-х. Оттуда все эти антенны… О «До 100» я подумаю!

Перезапишите тогда уже и «Утро»!

И «Утро», и «Будущее» у нас изредка появляются в концертном сет-листе — конечно, в гитарной версии. «Будущее» точно стояло в очереди на «восстановление»: не знаю, стоит ли сейчас, но что-то такое было. Что касается «Утра»… Я вот не знаю: не исчезнет ли весь тот флёр, который был в этой песне, если записать её сейчас?

А вы оригинальную не удаляйте.

Так и быть, не станем (смеётся). Мне вообще хочется весь альбом «Утро» сыграть в «том» звучании от начала и до конца. Только я не понимаю, сможем ли мы, и будет ли это кому-то нужно. Но сам я, конечно, «Утро» считаю одной из основных вех «мегаполисовской» истории. Актуальности она не потеряла. 

27 июня Zerolines выступят «на руинах ГЭС, где в окнах плещется Нерль», а уже 10 июля — в Александринском театре.