Музыка, которая держит за руку: как появились Прелюдия и Ноктюрн Скрябина

Моя учительница по фортепиано однажды рассказала мне, что в самые трудные времена у неё всегда было одно спасительное место — комната-библиотека, она же фонотека. Можно было закрыть дверь, достать пластинку, поставить иглу и на время погрузиться в другой мир.

Красивый эскапизм. Но, кажется, каждому из нас время от времени необходима хорошая история, хорошая книга и особенно хорошая музыка. Та, которая не просто отвлекает, а возвращает силы. Которая словно говорит: всё ещё будет хорошо, даже если сейчас в это трудно поверить.

Сегодня речь пойдёт об Александре Скрябине и двух удивительных произведениях для левой руки — Прелюдии и Ноктюрне op. 9.

История их появления начинается с профессиональной травмы.

В 1891 году молодой Скрябин, студент Московской консерватории, невероятно много и напряжённо занимался на фортепиано. Он стремился достичь виртуозности, соперничал с однокурсниками, работал над технически сложнейшими произведениями. В какой-то момент чрезмерная нагрузка обернулась серьёзной травмой правой руки. Рука перестала нормально работать, и перед молодым музыкантом возникла перспектива, страшная для любого пианиста: возможно, он больше никогда не сможет играть так, как прежде.

Под угрозой оказывалась вся его профессиональная жизнь.

Скрябин проходил лечение, ограничивал репертуар, восстанавливался постепенно. Но последствия травмы ещё долго давали о себе знать. И именно в этот период он начинает особенно активно осваивать возможности левой руки.

В 1892 году Скрябин заканчивает Московскую консерваторию с малой золотой медалью. А в 1894-м создаёт два произведения, которые сегодня входят в число самых известных сочинений для одной руки: Прелюдию и Ноктюрн op. 9.

Особенно интересно, что композитор не пытается превратить физическое ограничение в демонстрацию собственного мастерства. Он создаёт музыку, в которой левая рука словно обретает самостоятельную жизнь: одновременно ведёт мелодию, поддерживает гармонию, создаёт объём и пространство.

И здесь нас ждёт важная музыкальная деталь.

Прелюдия Скрябина написана в до-диез миноре, а Ноктюрн — в ре-бемоль мажоре. В этих тональностях одна и та же высотная опора, один и тот же звук, который просто записан разными нотами и назван по-разному. Но музыкальный характер меняется принципиально: первая пьеса звучит в миноре, вторая — в мажоре.

Получается почти символическая история: одна и та же звуковая опора, но два совершенно разных эмоциональных мира.

Интересно, что этот музыкальный приём уже встречался у Шопена. В его знаменитой Прелюдии № 15 ре-бемоль мажор сопоставляются те же тональности. Спокойное, почти умиротворённое начало сменяется тревожным и мрачным эпизодом. Жорж Санд описывала его так: «Призраки умерших монахов движутся в скорбной процессии». У Скрябина словно происходит обратное: он разделяет эти два эмоциональных состояния на самостоятельные произведения — две отдельные страницы одной человеческой истории. 

Как это слушать?

Я бы не стала предлагать никаких музыкальных рецептов, разбирать форму, искать обязательные точки напряжения или объяснять, что именно должен чувствовать слушатель.

Просто включите Ноктюрн.

И, возможно, не сдерживайте слёз, если эта музыка встретилась вам именно в тот момент, когда очень нужна поддержка.

В ней есть ощущение человеческого присутствия. Как будто кто-то садится рядом и ничего не требует от вас.

И, пожалуй, это гораздо важнее любых слов утешения.

Есть соблазн объяснить появление такой музыки тем, что человек, столкнувшись с невозможностью жить по-прежнему, находит новый способ существовать. Но не хочется превращать эту историю в банальную притчу о том, что любое несчастье обязательно делает нас сильнее. Не каждое испытание приносит вдохновение. Не всякая боль становится искусством. И не каждый человек обязан находить в страдании ресурс.

Однако иногда искусство действительно становится пространством, в котором можно пережить то, что пока невозможно объяснить словами.

И тогда мажор — это не отрицание боли, а примирение с ней. Способ принять пережитое, не потеряв способности улыбаться жизни.

И, может быть, именно поэтому спустя больше ста лет мы всё ещё возвращаемся к этой музыке.

Потому что музыка не всегда должна вытаскивать нас на поверхность. Иногда ей достаточно погрузиться вместе с нами на самую глубину отчаяния, побыть рядом в этой темноте. И там, на дне, мы непременно встретим старых друзей, проверенных временем: Скрябина, Шопена, Прята, Брамса. Тех, кто давно знает, что такое человеческая боль, и умеет говорить о ней на языке, который не требует перевода.