Иногда в коллекции есть работа, которая тебе просто нравится. А потом оказывается, что за этим «просто» сквозит память об очень горячих годах твоей жизни.
Так случилось у меня с «Сиянием» Александра Григорьева. Однажды я показывала его гостям как пример кинетического искусства, и сказала: «смотрите, фрактал». Помню, что эти слова на меня саму тогда произвели впечатление, будто сделала открытие.
Прошло еще время. Недавно на выставке я увидела похожую вещь, но только в три раза больше. И окончательно поняла: да, все-таки мне очень нравится изображение фрактала. Но почему? Я начала «копать», и накопала.
Итак, три зацепки: кинетическое искусство, фрактал, Григорьев.
Сначала — мини-справка от искусствоведа про кинетическое искусство. Григорьев был частью легендарной группы «Движение», сообщества художников-шестидесятников, одержимых наукой, космосом и, собственно, движением. Они создавали картины с оптическими иллюзиями, разные движущиеся объекты.
Для кинетистов фрактал был идеальной формулой красоты. А свет, форма и звук — частями одного целого. Им нравилось все делать в синтезе.
И тут — неожиданный факт: оказывается, первый кинетический объект родился задолго до шестидесятых, в 1920 году. Советский инженер и виолончелист Лев Термен придумал не просто арт-объект, а первый в мире электронный музыкальный инструмент — терменвокс. Который очень быстро стал иллюмовоксом, где звук был напрямую связан с цветом и светом. С этим аппаратом давали концерты цветомузыки в СССР, Германии и США!
От этого знания у меня внутри перещелкнуло. Фракталы. Свет. Музыка… Да это же чистейшее описание визуального языка транс-вечеринок!
Посыпались флешбэки из прошлого, я поняла. Это сейчас Анастасия Постригай — человек, влюбленный в Господа. Или, как пишут подписчики, «пиарщица Иисуса Христа». Но до того как покаяться, я была… «трансером». Ходила на транс-вечеринки, любила psy trance, progressive trance. Я могла отрываться на опен-эйрах два дня подряд и залипать на флуоресцентные фракталы вокруг. Они меня завораживали. После 2009 года эта глава жизни закрылась — как я сейчас говорю, она из «другого профсоюза». Но эстетика внутри осталась и просочилась.
Это не все. Фамилия художника подарила мне еще одно воспоминание. В конце 90-х — начале 2000-х, когда я увлекалась электронной музыкой (тогда ещё breakbeat и drum and bass), я запоем покупала два культовых журнала: «Птюч» и «Ом». Главным редактором «Ома» (а какое-то время и «Птюча») был Игорь Григорьев — для меня тогда ролевая модель, икона стиля, символ всего самого модного и прогрессивного.
Вот так. Конечно, художник Александр Григорьев — совсем другой человек, но это совпадение имён для меня тоже стало символичным. Будто две линии жизни сошлись: моя давняя любовь к электронной культуре и моя нынешняя любовь к шестидесятникам.
Честно, никакой подобной рефлексии у меня не было, когда я покупала «Сияние». Как будто работа ждала, когда я созрею, чтобы понять, что она обо мне. О части моего пути.
Так что когда в следующий раз станете выбирать искусство и колебаться, вспомните эту историю. Часто аргумента «просто нравится» бывает достаточно. И кто знает, к каким открытиям о себе он может потом привести?