Неинтересная эта тема. Несовременная. В ней нет стремительности, героизма. Да и персонаж всего один. Сколько я себя помню, Семёныч всегда на дворе. Ты бежишь на работу, а он уже хлопает рукавицами. Снег сгребает, листву жжёт, лужами распоряжается. Кажется, он и родился дворником. Живёт и думает, как им, дворникам положено. В этом есть свой непостижимый порядок: я - на службу, он - будто и не работает вовсе, а просто живет дворником. И я, дурак, поправляя на бегу галстук, думал: вот не повезло человеку. Пыль, обёртки, холод, каморка с метлами. Дурак, потому что верил: каждому - своё, слабый должен уступать, а сильный - идти вперёд. И я бежал. Покупал галстуки, запонки, недолго им радовался, редко улыбался и так же редко замечал, что соседи съехали, Тамара Ивановна ослепла, а Григорий Николаевич с первого этажа больше не выходит к скамейке.
Семёныч замечал всё. Он чувствовал, что происходит вокруг, и тихо, по-своему, влиял на события - неторопливо, но с ещё крепкой мужской силой.
Социальные работники, профсоюз, законные родственники появлялись в тех квартирах редко, раз в полгода, или когда квартиру нужно было продать. А Семёныч был каждый день. Каждый. Понимаете? Каждый день одни и те же жалобы: больные суставы, шумные соседи, дочь, забывшая про день рождения, пенсия, которую не пересчитали.
И это была его работа. Пыль. Обёртки. Где стекло для подъезда найти. Работа дворником. А я в галстуке пробегал мимо.
Неинтересная эта тема. Неубедительная.
Никакой в ней нет стремительности, шока, героизма. Да и персонаж, если вглядеться, всего один.
- Пап, - спросил вечером сын, отрываясь от учебника физики. — А что такое количество теплоты?
- Количество теплоты? Это... вроде бы что-то про теплоёмкость... изменение температуры...
Я подошёл к окну. Внизу Семёныч медленно сгрёб листья в рыхлую кучу, поджёг их. И улыбнулся. Меня вдруг осенило.
- Количество теплоты, - сказал я, - это Семёныч.