Иван Петрович выскочил на лестничную клетку, а через мгновение - на улицу. Как был: в стареньком халате и тапочках. Муська сбежала. Выскользнула в подъезд, пока он принимал заказ: дрон, назойливо жужжа, просунул в дверь пакет с едой. Домашняя кошка, сбегать ей было некуда. Но в этот день — случилось.
Петербург ослепил его солнцем. На фасадах Малой Морской свет струился, стекал на тротуар, чтобы запрудиться и запульсировать в огромных экранах - в них ненатурально заулыбались похожие друг на друга люди. Воздух, теплее, чем обычно в это время года, гудел, как гигантский сломанный тостер. Иван Петрович шел, не понимая, где он и что с ним. Витрин не было - кругом светились глянцевые диски, считывая растерянный взгляд: «Иван Петрович? Вам предложение по авторской ипотеке». «Иван, пора обновить халат. Скидка 23% на ваш размер». «Одинокий вечер? Рядом 17 девушек ждут знакомства».
Ненастоящий город вглядывался в него, а он не мог заглянуть в ответ.
- Отстаньте, - пробормотал он неизвестно кому.
Кошки нигде не было видно. Она словно провалилась сквозь тротуар. Писатель, опустив голову, постоял, а потом двинулся наугад. Семь лет, не выходя из дома, он писал роман. Затворничество и возраст сделали свое - Иван Петрович задыхался после первых же шагов, да и тонкие тапочки быстро отсырели. Прогулка по родному городу поразила его. Вглядываясь в пространство, он начал подозревать, что сходит с ума. Санкт-Петербург изменился; привычная архитектура еще угадывалась, но людей, людей - было невозможно узнать. Новые петербуржцы напоминали аккуратных, больших насекомых спешащих куда-то. Их взгляды скользили по старику без внимания, фиксируя и тут же стирая образ странного человека в домашнем халате.
Он тоскливо искал глазами хоть что-то знакомое - вывеску, дворницкую, узор чугунной решетки. Даже обычный питерский пьяница порадовал бы его сейчас. Но пьяниц не было. Вместо литых решеток на парапетах светились голубые невесомые линии, ограждая «умные» клумбы с искусственной хвоей от нежелательного вмешательства. А вот вмешательство в его собственную, человеческую жизнь, было сейчас необходимо. После развода кошка стала единственным живым существом, с которым он не расставался. Совершенно безродную, он когда-то подобрал на улице, выходил, отогрел - и с тех пор они всегда были вместе. Его большая квартира на Гороховой, тихая, прираставшая книгами и стареющими вещами, была кроличьей норой, а рыжая кошка - самым близким человеком. Жену он по-прежнему любил, ее фотографии улыбались с каждой стены. И он вдруг вспомнил, как они познакомились. Это было давно, в совсем другую эпоху, в другом Петербурге, где были маленькие кафе, книжные магазинчики и другие люди. Он, молодой, никому не известный писатель, застрял под проливным дождем в подъезде на Литейном, спасая от непогоды только что купленный антикварный томик Бродского. Дверь распахнулась, и вышла она - с огромным, нелепым фикусом в кадке, который явно не хотел протискиваться в дверной проем.
- Поможете бедному растению? - сказала она, капли блестели у нее на ресницах. - Он, кажется, боится улицы больше меня.
- Фикус Сикомора?
- Нет, это фикус моей подруги! Ой.
Она засмеялась.
- Подождите, вы знаете, как зовут это растение?
Дальше вдвоем, смеясь и промокая почти насквозь, они дотащили фикус до соседнего дома, жила она рядом - а потом она предложила отогреться чаем, потому что у него дрожали руки - то ли от холода, то ли от нелепости происходящего. В ее коммунальной комнатке с высокими потолками было очень чисто, пахло книгами, яблочной кожурой и ее духами Parfums de Marly — он узнал это позже. Она была научным сотрудником издательства и библиотекарем в Публичке, знала все о старых фолиантах и почти ничего о практической жизни. Они говорили почти до утра, и он понял, что это не стрела Амура, а тихое, безошибочное узнавание: вот он, твой человек. Они венчались в маленькой церквушке на Петроградской, и он помнил, как дрожала ее рука в его ладони, когда батюшка трижды обводил их вокруг аналоя. Тогда казалось, этот круг - навсегда. И теперь он думал, что вся его последующая жизнь - лишь неумелое копирование счастья, которое он в итоге не сумел удержать. Образ жены был источником диалогов в романе и причиной бессонниц. Но это была, как ему казалось, история в прошлом, о которой ему кто-то однажды рассказал.
Иван Петрович свернул в знакомый переулок и замер. Раньше здесь стоял доходный дом. Памятник архитектуры. Он выдохнул с облегчением — здание было на месте, желто-серое, обшарпанное, но теперь еще более заброшенное, совсем больное. В окнах первого этажа горел плоский белый свет медицинского учреждения. На грязноватом стекле висела цифровая панель: «В «Дом Графини» требуются врачи и санитары». Ниже, мелким шрифтом, честно дописали: «Можно на полставки». А рядом по настоящей, живой пыли кто-то вывел пальцем: «......».
Иван Петрович улыбнулся. Текст оживил, зарифмовался с чем-то давним. Немного отпустило. У входа, словно уловив взгляд, из динамика зазывно проговорил синтезированный баритон:
— Ставки сделаны, господа!
Иван Петрович вздрогнул, подошел ближе.
— Тройка. Это был вымысел.— Семерка. Но история изменила это место.— Туз. До этого здесь жила настоящая старая графиня. Он прикоснулся ладонью к холодному стеклу; не Обуховская психушка, а серая муниципальная больничка — сомнений не было. Недорогая, мрачная, нездоровая, по-прежнему пахнущая вечным питерским колодцем. С глухого двора донесся запах мокрого асфальта, старого снега, чего-то сладковато-пластикового.
Из двери вышел молодой человек в халате изумрудного цвета, с планшетом.
- Вы на прием? Талоны через ассистента. - Он кивнул на маленький экран у стены, где мигал симпатичный анимированный доктор.
- Нет, я… кошку ищу. Рыжую. Не видели?
- Здесь кошек нет. - Молодой человек усмехнулся. - И быть не может. Алгоритмы настроены так, чтобы не было антисанитарии. Блохи переносят 127 видов вирусов…
- А раньше… - начал было Иван Петрович и запнулся. Какое «раньше»? Семь лет? Сто? Он хотел зачем-то объяснить, что когда-то здесь был уголовный розыск. И что жегловы знали свое дело: черных кошек ловили, пиковых дам брали с поличным. Молодой человек посмотрел на него с легким подозрением.
- Вы откуда, дедуля? Из резервации?
- Я семь лет писал роман, - глупо оправдался Иван Петрович и почувствовал, как холод пробирает его сильнее, начинает знобить.
- Роман? О чем? Зачем? - равнодушно спросил молодой человек.
- О том, что люди перестали воевать в созвездии Змеи и Геркулеса и во Вселенной наступила тишина. Санитар (или врач?) фыркнул.
- Дед, я не разбираюсь в астрономии, но тишина - это сбой в аудиопотоке. Диагностируется как тиннитус. Обратитесь к сурдологу. А кошку вашу, если не чипирована, скорее всего, уже утилизировали роботы-дворники… Заведите новую. Вам лучше завести кошечку в сети, хлопот меньше.
- Ставки сделаны, господа! - баритон не унимался. Иван Петрович повернулся и стал уходить в противоположную сторону. «Не знаю насчет семерок, но тузам здесь точно не понравится», — подумал писатель. Новую Муську он заводить не собирался. Вокруг был новый город, и ставок не было ни карточных, ни жизненных. Муська исчезла бесследно.
Иван Петрович еще примерно полчаса грустно брел дальше, чувствуя, как леденеют пальцы ног, и тоска, холодная змея, заползает глубоко вовнутрь. Кошка пропала, тапки намокали, а вечный, когда-то родной Петербург, говорил на непонятном языке. «Где-то здесь живет бедная студентка Лиза, смотрит белыми вечерами в светящийся Виндоуз, ждет на мамбе своего червового суженого. Но вечером идет на панель…» — мелькнула писательская фраза. Теперь и панель, наверное, была виртуальной.
Он вышел на безлюдную набережную. Нева, густо проворачивая свинец, медленно текла за горизонт. Темно-серая вода, бликуя, отражала бегущие строки биржевых котировок, гранит был затерт до равнодушного блеска.
Пытаясь опереться хоть на что-то, писатель поискал глазами луковки храмов, увидел золотые блики куполов, поблескивающие сквозь струящиеся рекламные голограммы. Он машинально, почти не думая, перекрестился широким, привычным жестом - и на миг почувствовал, как что-то сжимается в груди. С горечью он вспомнил, как давно не был в церкви, не исповедовался, не стоял в общем, утешительном молчании. Все откладывал: то роман, то тоска, то просто лень. И теперь, в этом холодном, чужом мире, ему отчаянно захотелось хоть на минуту зайти в ту самую церковь на Петроградской, где от свечей пахло теплым воском, а на стенах светились образа.
И он увидел кошку. Собственной персоной. Как сфинкс, Муська сидела на гранитном парапете, не спеша вылизывая лапу. Рядом, у фонаря, стояли три девушки. Девушки смеялись, курили электронные сигареты, дым клубился в холодном воздухе, смешиваясь с паром от дыхания. Одна, с ярко-рыжими волосами, горячо жестикулировала: — …понимаешь, в момент оплодотворения яйцеклетки запускаются волны активности, пробегающие по мембране. Они действуют как биохимический сигнал. Сканируют поверхность, чтобы найти центр для первого деления. Как будто это чистая химия и метафизика! Но что на самом деле? Это же Божье провидение! Такие же волны есть в квантовых жидкостях, в атмосфере, в сердце. Природа и Бог говорят на одном языке. Это же невероятно красиво! В сердце, в этом мускуле, тоже сидит Бог! Подруги молча слушали. Одна теребила дужку старомодных очков - точь-в-точь как у его бывшей жены. Наверное, снова вошли в моду, - подумал Иван Петрович. Рыжая заметила остановившегося Ивана Петровича. Взгляд скользнул по его лицу, мятому халату, остановился на тапочках.
- Дед, ты чего застыл? Животина твоя? - спросила она беззлобно.
- Моя, - просипел он.
- Красивая. Рыжая и настоящая, огонь. Почти как я. - Она тряхнула волосами. - А ты похож на привидение. Тоже настоящее, из прошлого века. Он кивнул, не зная, что сказать. Девушка с очками внимательно посмотрела на него, подошла ближе.
- Вы… вы художник или писатель?
- Откуда… видно?
- Не знаю. Мой прадед был писатель. У вас такое же лицо, как у него на фотографии. Как будто вы родились давно, но всё видите впервые. Ну, и тапочки у вас … Кстати, люди уже давно ничего не пишут сами. Ни книг, ни картин… Рыжая фыркнула, делая последнюю затяжку.
- Ладно, привидение с кошкой. Не стой в сырости. Иди домой, выпей чаю и напиши нормальный человеческий роман. Про кошку, про Неву, и про нас напиши! Вселенная - одна большая Божественная психоделическая спираль. Иди уже, и пиши - я давно ничего человеческого не читала.
Она развернулась и, махнув рукой, пошла вдоль набережной, подруги потянулись за ней. Через мгновение девушки растворились, как будто их и не было.
Иван Петрович стоял и чувствовал, как Нева, кошка, девушки, спираль, слова о Боге застряли у него внутри, смешались с обрывками мыслей. Он отчаянно понял, что затворничество было ненужным, надуманным. Что где-то есть другая, настоящая жизнь. И вспомнил, что от него ушла прекрасная женщина… и прошло уже много лет. Муська спрыгнула с парапета и потянулась, выгибая спину. Потом внимательно посмотрела на него, и медленно пошла в сторону дома, огибая лужи. Он поплелся за ней, чувствуя, что теперь он - не писатель, а просто одинокий старик в мокрых тапочках. Так они и шли домой. Кошка впереди. Он - чуть отставая. Поодаль невозмутимо текла Нева. Свинцовая и холодная.
Обложка: художник AyAtAk