Фрэнсис Моррис /

Что такое музей современного искусства в XXI веке

Участники дискуссии: Дмитрий Ханкин
+T -
Что такое музей современного искусства в XXI веке
От редакции
Поделиться:

Все западные музеи современного искусства переняли некоторые характерные черты самого первого, хрестоматийного Музея современного искусства в Нью-Йорке MoMA(MuseumofModernArt). МoМА был основан в 1929 году Альфредом Барром, который был его первым директором и идейным вдохновителем.

В 1947 году МоМА подписал с нью-йоркским музеем «Метрополитен» договор, по которому произведения, по мере перехода из разряда современных в разряд классических, должны были передаваться из МоМА в «Метрополитен». Если бы это соглашение продолжало действовать, МоМА потерял бы огромную часть работ, ставших теперь «классикой» современного искусства. Но через шесть лет договор был расторгнут. Интересно представить, к чему бы привел такой договор МоМА и другие музеи, решившие последовать его примеру. Музеи современного искусства стали бы делать основной акцент на «искусстве сегодня». Новые художественные эксперименты получили бы постоянную поддержку и возможность воплощения. Однако благодаря тому, что эту модель решили не применять, коллекции музеев современного искусства стали расширяться.

В начале 90-х именно проблема постоянного расширения коллекции и нехватки выставочных площадей стала основным толчком для создания второго, плюс к ливерпульскому, филиала моего музея TateModern. Так огромная заброшенная электростанция на берегу Темзы стала первым лондонским музеем современного искусства.

Как и другие музеи Европы и Америки, наш музей воспринял главные идеи отца-основателя МоМА Альфреда Барра. TateModernпосвящен как искусству прошлого, так и искусству современному. Однако сегодня современное искусство отвоевывает все новое и новое пространство, его арена стала поистине международной. Нью-йоркский подход Барра годился для модернизма, но не годится для современной ситуации. Нынешние историки искусства вынуждены пересматривать многое из того, что было сделано их предшественниками.

 

Первый музей TateBritain раньше назывался TateGallery, мы его называем «старый Tate». Даже в начале 80-х, когда я еще была студенткой и изучала историю искусств, коллекция этого музея казалась очень ограниченной. Коллекция «старого Tate» состоит из двух частей: британское искусство с XVI века до наших дней и зарубежное искусство с начала XX века до наших дней. Коллекция Tateвсегда была посвящена достаточно узкой сфере изобразительного искусства: в первую очередь живописи, скульптуре и графике.

Наша коллекция представляет историю авангарда и всем известных «измов»: кубизма, футуризма, экспрессионизма, конструктивизма, сюрреализма, абстрактного экспрессионизма. Нарушают последовательность этих «измов» отдельные собрания таких художников, как Ротко, изумительные работы Боннара, скульптуры Джакометти, Барнетта Ньюмана. Кроме того, у нас есть отдельные работы, которые мы зовем «иконами». Одна из моих любимых «икон» — «Улитка»Матисса.

Начиная с 60-х годов границы коллекции Tate, которые я обозначила, стали размываться. Сначала были нарушены видовые границы: в музее стали появляться фотографии, фильмы и видеоработы. Все потому, что художники, получившие образование в школах живописи или скульптуры, стали обращаться к новым средствам изображения. Новая фотография была совсем не похожа на прежнюю. И Tate с готовностью приобретал новые фотографии, поскольку их делали художники, а не фотографы.

Географические границы оказались более устойчивыми, но и здесь наблюдался некоторый сдвиг. Поскольку в Великобритании стало появляться все больше людей разных национальностей и культур, а Лондон стал по-настоящему мультикультурным городом, стало невозможно оставаться в рамках британского сообщества. Так, в 80-х появились такие художники, как Аниш Капур (AnishKapoor), Ширазе Хошиари (Shirazeh Houshiary) и Соня Бойс (SonyaBoyce).

Многочисленные споры и разговоры о том, каким должен стать музей современного искусства в начале нового тысячелетия, привели к некоторым радикальным новшествам. Одним из самых противоречивых и неожиданных ходов стал новый, тематический, а не традиционный хронологический принцип формирования коллекции. Новый, более тонкий и во многом провокационный подход позволял сочетать работы, относящиеся к разным эпохам и направлениям. 

Например, поместить рядом замечательную футуристическую скульптуру Боччони и знаменитый диптих Лихтенштейна «Whaam!». Обе работы демонстрируют футуристское торжество технологий и насилия.В глубине галереи виднеются конструктивистские работы ХХ века, которые оказали огромное влияние на минимализм. А в самом центре зала располагается работа Бранкузи. Он сыграл большую роль в появлении нового скульптурного языка, в частности немало поспособствовал переносу скульптуры с пьедестала на пол. 

Современное искусство становится глобальным, поэтому необходимы новые, мировые центры современного искусства, постепенно вырабатывается новый язык искусства. Он все больше приобретает поколенческий, а не национальный или региональный характер. 

Потихоньку расширяя границы и исследуя мир, мы смогли побывать в Северной Америке и Западной Европе. В 2000 году мы отправились в Южную Америку, ведь связь между европейским и латиноамериканским искусством XX века очень сильна. Мы решили начать поиск соприкосновения наших культур с конструктивизма. Поэтому мы приобрели замечательную работу Миры Шендель (MiraSchendel). Кроме того, мы обратили внимание на концептуальное искусство и приобрели большую инсталляцию и группу работ Элио Ойтисики (Hélio Oiticica) и работы Сильдо Мейрелеша (Cildo Meireles).

Сейчас мы заняты исследованием истории латиноамериканского поп-арта, поскольку в Великобритании традиция поп-арта очень сильна. К тому же у нас есть великий американский поп-арт. Но латиноамериканский поп-арт более политизирован, в нем больше критики и иронии. Так мы развиваемся, расширяем границы своих интересов и делаем тематику более интернациональной.

В 2006 году мы предприняли новые шаги. Мы отправились в Восточную Азию, тогда еще представлявшую малоизученное направление искусства. Мы вступили на эту территорию в момент бурного развития местного художественного рынка. Собирая восточноазиатскую коллекцию, мы решили придерживаться старой схемы: выделять молодых современных художников и одновременно рассматривать исторические аспекты. Так среди современного искусства оказались видеоработа Цао Фэй — эта художница ведет очень активную деятельность в Сети, в Secondlife— и прекрасная инсталляция китайского художника Цзю Цзэня.

Теперь мы начинаем думать о новых направлениях: о Восточной Европе и о России. Кроме того, есть Ближний Восток, Африка и Южная Азия и некоторые территории между ними. Возможно, это походит на идею мирового господства, но на самом деле речь идет о завязывании контактов. Мы надеемся, что в 2020 году наша коллекция будет выглядеть совсем иначе.

Как мы справляемся? Кроме того, что нам помогают наши преданные сторонники, нас поддерживают частные и государственные фонды. Наша деятельность не ограничивается приобретением работ, нам много дарят. Таким образом, наше собрание состоит из многих коллекций. Два года назад мы получили великолепный подарок от Саймона Сейнсбери: работы Боннара (Pierre Bonnard), Балтуса (Balthus), Фрэнсиса Бэкона (Francis  Bacon), Люсьена Фрейда (LucianFreud).

Чтобы разместить постоянно растущую коллекцию нашего музея, нужно выставочное пространство, соответствующее разным типам  работ. Поэтому появился TateModern, и теперь мы снова готовы расширяться и двигаться вперед. Наш новый проект называется «Преображение TateModern»: вскоре южнее имеющегося здания вырастет новое, мы надеемся, что к 2012 году оно будет закончено.

Есть у нас и виртуальная аудитория. Многие ежедневно заходят на наш сайт, в том числе люди, которые хотят реальных переживаний и впечатлений — настоящего искусства в реальном времени, — но вынуждены отказывать себе в этом по географическим или экономическим причинам. Желание решить эту проблему, а также понимание того, что расширяться постоянно невозможно, привело к созданию нового проекта. Он запустится этой весной, и его цель — представить некоторые ценнейшие произведения искусства в разных галереях и музеях по всей территории Великобритании.

Это путь выживания и процветания музея в XXI веке. Музей становится центром, который собирает искусство со всего мира, из ближних и дальних стран, и затем распространяет его по разным галереям, он становится изменчивым соединением истории и современности, искусства прошлого и сегодняшнего дня.

Комментировать Всего 1 комментарий

У меня двойственное ощущение от лекции Фрэнсис Моррис на «Винзаводе». С одной стороны, меня поразил абсолютный биток: на улице стояла очередь, в зале было полно людей. Пришло, наверное, человек 600–700, и это в субботу вечером, когда в городе происходит столько всего. Значит, есть серьезный интерес и большой спрос. Конечно, Фрэнсис Моррис большая величина, главный куратор лондонской галереи Tate Modern. Но ее лекция называлась «Современное искусство в XXI веке. Что дальше?», а речь в результате шла о другом. Моррис начала лекцию с того, что показала генезис современного искусства легендарного первого директора МоМА Альфреда Барра, где были все известные нам «измы», где все было ясно. Потом рассказала, что в связи с последними достижениями гуманитарной мысли: семиотикой, аналитической философией, психоанализом, структурной лингвистикой и философской антропологией, которые стали инструментами в истории искусств, все изменилось. И что история искусства будет переписана.

Эта мысль для меня не является новостью, но я в ее справедливости сомневаюсь. При этом она точно соответствует уровню понимания Фрэнсис Моррис, и это очень хорошо и правильно, потому что у нее получается подвижная, релятивистская история искусств, а не закостеневшая, как у нас. Это соответствовало духу лекции, и ожидалось, что нам расскажут об этом. Но Моррис свернула на рассказ о музее. И это тоже было разумно — потому что они держат руку на пульсе, они лучше большинства понимают движение пластов в искусстве. Но тут вдруг она забывает назвать архитекторов нового здания музея Герцога и де Мерона, хотя именно с этого началась мировая слава. И переходит к экспансии Tate Modern. К рассказу о том, как ухаживать за собирателями, чтобы они дарили свои коллекции музею, об экспансии музея Tate Modern в Латинскую Америку и Юго-Восточную Азию... Она открыла карту мира — и сказала: «Это мир». И стала рисовать квадраты и показывать, где есть их интересы. Причем когда она на карте показывала Юго-Восточную Азию, в нее попали и Камчатка с Чукоткой. И выглядело это так: нас, папуасов, собрали, чтобы прослушать выступление чиновника британской колониальной администрации. И чиновник рассказывала нам, папуасам, как мы будем менять наши маски и наши украшения на ружья, табак и бисер. «У нас есть программа по России — давайте, несите свои вещи, а мы знаем, как их правильно повесить». Это, конечно не было сказано прямо, но я очень хорошо такие вещи чувствую.

В рассказе о планах музея Tate Modern нет ничего плохого, но тогда назовите лекцию по-другому. «Британский подход к обхаживанию коллекционеров», например. При том, что, конечно, и в этом опыт Tate Modern уникален, а Фрэнсис Моррис — главный куратор музея, в который поступает до 500 новых произведений в год, в котором впервые появилась тематическая развеска, и это она ее придумала. И когда слушаешь про этот музей — а Моррис совершенно гипнотическая тетка, — завидовать начинаешь страшно, потому что в Лондоне такие институции есть, а у нас таких никогда не будет. И понятно, что сейчас они хотят работать с Россией, потому что интерес к русскому современному искусству возрос. И теперь они начнут правильно произносить фамилии, ухаживать за русскими коллекционерами. А ухаживать за ними должны русские музеи, хотя сейчас гораздо больше хочется, чтобы за тобой ходил Tate Modern, чем Третьяковская галерея в ее нынешнем ороговевшем состоянии. Но в первую очередь мы ждали рассказа о тенденциях, о том, что будет актуально и суперактуально, — именно Tate Modern во многом формирует розу ветров.

Я пришел свериться с важным авторитетом — хотел услышать, насколько мои ощущения от движения времени совпадают с ее. Хотелось, чтобы она сказала: будут важны новосибирские наноинсталляции и венесуэльские неопримитивисты, проявится новый индийский фигуративизм, возродится канадский минимализм, все китайские художники станут делать низкоорбитальные газодинамические объекты и так далее. Но ничего такого не было вовсе. А если и было, то была просто констатация того, что у музея есть японские, кубинские, венесуэльские работы. Но из их покупок не следует ответа на вопрос: что дальше? Была прекрасная лекция «Что дальше будет с галереей Tate Modern». Но то, что я хотел услышать, так и не прозвучало.

Да, и еще — нельзя так переводить подобные выступления. Была переводчица, которая, возможно, знает язык, но вовсе не знает контекста, и иногда в зале раздавались смешки, потому что она совершенно не понимала, что говорит. Такие лекции может переводить только человек, разбирающийся в предмете, знающий терминологию и, если хотите, профессиональный язык, тезаурус. У Фрэнсис Моррис очень рациональный, но богатый интонациями язык, и каждое «бы» имеет значение, нельзя путать наклонения.