Генрих Падва /

От сумы и от тюрьмы…

«Сноб» публикует главу о деле Михаила Ходорковского из книги адвоката Генриха Падвы «От сумы и от тюрьмы», которая выходит в начале сентября в издательстве «ПРОЗАиК». Автор ответит на наши вопросы

+T -
Поделиться:

Искушение героизмом

Одним из самых интересных в моей практике было громкое дело Ходорковского.

Об этом деле сложно говорить – настолько вся связанная с ним ситуация еще болезненна. А сам Михаил Борисович – крупная и многогранная личность.

Меня довольно часто спрашивают, что собой представляет Ходорковский как человек. Людям интересно не только, совершил или не совершил он преступления, в которых обвиняется, интересны и черты его характера: умен ли, образован ли, добрый или злой.

Важно сказать, что во взаимоотношениях с клиентами мы – адвокаты – им не судьи. Ни формально, с точки зрения вопроса об их вине и ответственности, ни по-человечески, с точки зрения хороший или плохой, человек вручил нам свою судьбу.

Какой бы ни был наш клиент, мы обязаны его защищать, обязаны отстаивать его позицию и критически относиться к обвинениям. Поэтому я сознательно всегда ограничиваю себя в оценке своего подзащитного с точки зрения общечеловеческих критериев морали, нравственности.

Что же касается интеллектуальных способностей – ума, образования, то, конечно, это я учитываю во взаимоотношениях с клиентом.

С первой же встречи Ходорковский произвел на меня впечатление человека с мощным интеллектом, тяжело раненного неожиданной и трагической ситуацией, но не сломленного, готового к борьбе и к любому возможному исходу.

 

Фото: PhotoXPress
Фото: PhotoXPress
Генрих Падва и Михаил Ходорковский

 

В дальнейшем я узнал, что Ходорковский – очень сильный человек, склонный к авторитарности, уверенный в себе, способный быть очень жестким и твердым. Наряду с этим он обладает несомненным обаянием, его улыбка чрезвычайно располагает к нему собеседника. Он умеет слушать и понимает то, что ему говорят. Более того, он готов воспринимать сказанное и выслушивать разные мнения. Однако решения он, в итоге, принимает сам, твердо придерживается принятого решения и требует неукоснительного и беспрекословного его выполнения подчиненными.

Но вот он оказался в тюрьме.

Дело началось с ареста других лиц, в частности, до Ходорковского был арестован один из его партнеров, Платон Лебедев. После ареста Лебедева власть позволяла Ходорковскому выезжать за границу. Думаю, в надежде, что он останется там и возникший конфликт будет разрешен таким образом.

Но Ходорковский каждый раз возвращался. Конечно, он поступал мужественно, честно и благородно. Он дал понять, что не может оставить Лебедева в заложниках. Но, думается мне, что этот поступок объяснялся не только его моральными качествами, но и тем, что он недооценил власть, ее силу, ее коварство, ее возможность использовать любые способы и методы в борьбе с теми, кого она (власть) считает для себя опасными.

Я совсем не уверен, что Ходорковский в тот период был вовлечен в политику так же, как сейчас. Как я себе представлял, он был больше бизнесменом. Его интересовало дело, он – блистательный менеджер, жесткий, умелый, талантливый руководитель. Однако, похоже, что на каком-то этапе он на свою беду начал заниматься политикой.

И когда возникло уголовное дело, я не чувствовал его желания «взойти на Голгофу». Было все-таки, если я правильно его понимал, стремление найти разумный компромисс.

Увы, это оказалось очень трудно – и в связи с позицией властей, и в связи с тем, что вокруг Ходорковского начался шум, вмешались правозащитники, пресса, что, как мне казалось, не вполне соответствовало потребностям его защиты в тот момент. Может быть, я ошибаюсь, может, он меня и опровергнет. Но я так понимал, так чувствовал.

А в дальнейшем уже деваться было некуда. Теперь он должен был сражаться с поднятым забралом, с флагом в руке. И чем далее, тем более он становился символом борьбы за демократию и права человека.

Работа адвокатов, защитников по уголовным делам тесно примыкает к правозащитной деятельности, в то же время многим отличаясь от нее. Правозащитная деятельность, насколько я понимаю, обычно исходит из общих интересов, из оценки состояния общества и соблюдения прав его граждан в целом. Я же хочу защищать отдельного человека и бороться с властью за его конкретные права и свободы, тем самым, естественно, и отстаивая эти свободы в обществе в целом.

Я полагаю, что мы обожглись уже, когда под властью идей, в борьбе за всеобщее счастье оказались в ситуации, где личности и ее правам не осталось места. Почему свободе обязательно необходимы мученики? Я убежден, что подлинной свободе они совсем не нужны. Мне не нравится, что во имя идей всеобщего равенства, братства и свободы заложников ситуации обрекают на героизм.

К тому же, меня смущают в правозащитном движении излишний шум и политизированность. Упаси боже, я не хочу порочить наших правозащитников! Я с глубоким уважением отношусь к таким людям, как Людмила Михайловна Алексеева, Лев Пономарев, Олег Орлов, Сергей Адамович Ковалев и многие другие. Они занимаются благородным, небезопасным и очень нужным делом и нередко добиваются результатов. Но, повторюсь, я вижу свой долг в том, чтобы защищать интересы конкретного человека. Когда удается отстоять интересы одного, другого, третьего – повышается уровень соблюдения свобод и прав человека в государстве.

Понимаю, это – сложный вопрос. Найдется очень много людей, которые со мной не согласятся. Но, возвращаясь к делу Ходорковского, я действительно считал, что я должен защищать Михаила Борисовича от тех конкретных обвинений, которые ему предъявлены.

С Ходорковским до его ареста я не был лично знаком, но знал одного из его помощников, сына моего друга Георгия Прокофьева. Прокофьев-младший два-три раза обращался ко мне по каким-то отдельным вопросам, поставленным перед ним Ходорковским, но, насколько я помню, ничего существенногоя не сделал.

Через некоторое время после ареста Ходорковского ко мне пришел один из его адвокатов с предложением присоединиться к команде защиты. Вначале я категорически отказывался, главным образом потому, что понимал предрешенность результата. Всем была хорошо известна политическая подоплека этого дела. Участвовать в спектакле, финал которого предсказуем, у меня не было ни малейшего желания. Однако ко мне обращались вновь и вновь.

И тогда я принял решение пойти к Михаилу Борисовичу в следственный изолятор, поговорить с ним и понять, какие задачи он хочет поставить передо мной, надеется ли он с моей помощью и с помощью моих коллег доказать свою полную невиновность и готов ли он к негативному исходу.

Я хорошо помню, что сказал Михаилу Борисовичу при первой встрече:

– Понимаете ли вы, что ни я, ни все лучшие адвокаты страны, ни вся адвокатура в целом не смогут вам помочь сейчас, когда конфликт между вами и властью зашел так далеко? А если вы это понимаете, то объясните, для чего я вам нужен?

И Ходорковский, не задумываясь, ответил, что он прекрасно понимает, какой исход, скорее всего, ожидает обвиняемых. Но при этом ему важно, чтобы общество услышало правду из уст уважаемого профессионала и чтобы все фактические и юридические доводы в его защиту были высказаны и услышаны, а там уж... чем черт не шутит... На этих условиях я согласился принять его защиту.

В первые же дни нашего общения с Михаилом Борисовичем произошел эпизод, многое объясняющий и в характере этого человека, и в характере наших с ним отношений.

В судебном заседании решался какой-то конкретный вопрос, и мы с моим подзащитным получили возможность предварительно обсудить его между собой. Михаил Борисович довольно твердо и уверенно высказал мне свою точку зрения и недвусмысленно дал понять, чего он хочет. Но в то же время было понятно, что он как бы наставлял меня на правильные, с его точки зрения, действия и объяснял, как нужно вести защиту.

И вот, дослушав его «наставления», я с улыбкой спросил своего подзащитного:

– Михаил Борисович, я запамятовал, кто чей труд оплачивает – вы мой или я ваш?

Он мгновенно понял, о чем идет речь, улыбнулся, и наши взаимоотношения были выстроены.

Обвинения, предъявленные Ходорковскому, были, по моему глубочайшему убеждению, недоказанными, а дело изобиловало огромным количеством вопиющих и откровенных нарушений. Приведу лишь один пример, кажущийся мне характерным.

В деле был эпизод, связанный с якобы совершенным мошенничеством с пакетом акций ОАО «Апатит». Этот эпизод представляется мне показательным, поскольку по нему суд не должен был утруждать себя анализом доказательств, исследованием сложных перипетий обстоятельств, установленных следствием. Суд обязан был выполнить веление закона, прекратить дело за истечением срока давности привлечения к уголовной ответственности, так как прошло более 10 лет со времени совершения деяний, которые обвинение считало преступными. Это объясняется вовсе не гуманностью и всепрощением, а тем, что государство теряет право привлечения к уголовной ответственности людей по истечении длительного времени. Через 10 и более лет утрачивается возможность устанавливать истину. Умирают люди, теряются документы, память живых слабеет и изменяется. Меняются и обстановка, и общественное сознание. Поэтому закон императивен. Его требования не подвергались никогда и никем сомнению. Верховный суд России неукоснительно требовал его исполнения. Об этом писали все крупнейшие юристы, начиная с председателя Верховного суда. И потому у нас было полное основание потребовать исполнения закона и по настоящему делу.

Ходорковскому казалось, что согласие на прекращение дела по признаку истечения срока давности будет неправильно понято обществом, что люди будут думать, что он виноват и хочет избежать наказания, используя формальные требования закона.

Мне это казалось ошибочным. И с точки зрения юриспруденции, и с точки зрения практической, и с точки зрения справедливости. Адвокат всегда ищет любые законные возможности для облегчения участи своего подзащитного.

 

Фото: PhotoXPress
Фото: PhotoXPress
Генрих Падва

 

Конечно, прав был Михаил Борисович, что само обвинение было искусственно созданным, необоснованным. Ходорковский никогда не стремился незаконно завладеть пакетом акций «Апатита». Его действия были направлены на то, чтобы выиграть инвестиционный конкурс по продаже указанного пакета акций и получить преимущественное право на их законное возмездное приобретение (покупку), что и произошло. Указанная в договоре купли-продажи стоимость пакета акций была полностью уплачена продавцу, что делало это приобретение совершенно законным.

 

Все же мне удалось получить от Михаила Борисовича разрешение заявить ходатайство о прекращении дела по обвинению в мошенническом завладении 20% акций ОАО «Апатит» в связи с истечением сроков давности привлечения его к уголовной ответственности. Вот что писала защита по этому поводу в своем ходатайстве.

«В силу ч. 1 ст. 78 УК РФ лицо освобождается от уголовной ответственности, если со дня совершения тяжкого преступления истекло 10 лет.

Действия, вмененные в вину Ходорковскому М.Б. и Лебедеву П.Л., были совершены, согласно обвинению, в июле 1994 года в течение с 1 по 22 число и, таким образом, к настоящему моменту прошло более 10 лет после событий, вмененных в вину Ходорковскому и Лебедеву П.Л. Т.е. срок давности привлечения к уголовной ответственности Ходорковского М.Б. и Лебедева П.Л. по обвинению в хищении акций ОАО “Апатит” истек.

В соответствии с п. 3 ч. 1 ст. 24, п. 2 ч. 1 ст. 27 и ч. 1 ст. 254 УПК РФ суд должен прекратить уголовное дело в судебном заседании.

Единственным предусмотренным законом обязательным условием для прекращения дела по этому основанию является согласие лица на такое прекращение (ч. 2 ст. 27 УПК РФ).

В связи с изложенным, защита считает необходимым подчеркнуть, что данное ходатайство ни в коей мере, ни при каких обстоятельствах не может рассматриваться как даже косвенное признание обвиняемыми своей вины. Напротив, защита еще раз подчеркивает, что и Ходорковский М.Б., и Лебедев П.Л. не признают свою вину, и позиция защиты Ходорковского М.Б. и Лебедева П.Л. объясняется исключительно безусловным требованием закона и пониманием того, что государство в связи с истечением срока давности потеряло право на обвинение и на доказывание вины подсудимых. Возложение же обязанности доказывания своей невиновности на обвиняемых и их защиту противоречит основополагающим принципам уголовного процесса.

С учетом изложенного, возражения обвинения против прекращения дела могут объясняться только неправовыми соображениями, связанными со стремлением вопреки требованиям закона во что бы то ни стало добиться признания обвиняемых виновными. Такая позиция обвинения с несомненностью свидетельствует о предвзятом отношении к решению судьбы обвиняемых».

Ходатайство суд отклонил и продолжал исследовать доказательства по этому эпизоду, допрашивать свидетелей, оглашать документы исключительно, чтобы признать вину подсудимых, заведомо зная при этом, что это противозаконно.

В связи с этим нам пришлось оспаривать это обвинение и по существу. Очевидность отсутствия состава преступления в действиях Ходорковского не помешали суду и в этой части не согласиться с защитой. В результате, суд нагромоздил еще одно грубейшее нарушение закона на уже допущенные.

Одно из основополагающих конституционных прав гражданина, закрепленное в части первой статьи 49 Конституции РФ гласит, что вина гражданина в совершении преступления может быть установлена лишь приговором суда. Аналогичное положение содержит пункт 28 части 1 статьи 5 УПК, согласно которому решение о виновности подсудимого и назначение ему наказания (либо освобождение от такового) принимается только в приговоре.

Несмотря на эти требования закона, суд, вынужденный в итоге все же принять решение о прекращении дела по этому эпизоду, вынес определение, в котором вопреки указанному закону признал Ходорковского виновным в совершении преступления. Таким образом, надругавшись над законностью, суд потрафил обвинению, приняв судебный акт (определение суда), признающий Ходорковского и Лебедева виновными в совершении мошеннических действий и по этому эпизоду. И хотя это не приговор, влекущий за собой определенные последствия, в том числе и наказание, все же это официальное судебное постановление, которым может размахивать обвинение в подтверждение законности и обоснованности привлечения Михаила Борисовича и Платона Леонидовича к уголовной ответственности.

Такое отношение к закону Мещанский районный суд продемонстрировал и по всем остальным эпизодам обвинения.

 

Фото: ИТАР-ТАСС
Фото: ИТАР-ТАСС

 

Насколько я знаю, люди, в том числе из ближайшего окружения Ходорковского, по-разному оценили мою деятельность в его защиту. Кто-то считал, что я недостаточно высвечивал политическую составляющую дела и не слишком активно разоблачал в процессе авторов обвинения и прокуроров, другие же восторженно отозвались о моей профессиональной деятельности, о моей речи в защиту Ходорковского и о моей правовой позиции.

 

Надо сказать, что внутри нашей бригады адвокатов некоторые функции были разделены по двум направлениям: одно – направленное на строгую юридическую, фактологическую позицию по оспариванию доводов обвинения, другое – правозащитное, то есть делающее акцент на нарушении прав человека, на требовании объективного и непредвзятого отношения к делу.

Как я себе представлял тогда и понимаю сейчас, Ходорковскому в душе больше импонировала вторая линия защиты: ему хотелось продемонстрировать изначальную несправедливость возникновения дела. Однако он согласился со мной в том, что необходимо попытаться спокойно и разумно доказать и правовую, и фактическую несостоятельность обвинения.

К сожалению, все последующие события подтвердили, что ни та, ни другая позиция не спасли Ходорковского от неправового суда. И даже те изменения (на мой взгляд, достаточно существенные), которые были внесены в приговор при кассационном рассмотрении наших жалоб, никак не могли нас удовлетворить.

Решение кассационной инстанции еще раз продемонстрировало несправедливость и предвзятость судебной власти по этому делу. Московский городской суд, вынужденный согласиться со многими утверждениями защиты, прекратил дело по некоторым эпизодам обвинения, во много раз уменьшил объем обвинения по другим эпизодам, а наказание снизил всего лишь на один год.

Рассмотрению дела в городском суде по кассационным жалобам предшествовало вопиющее нарушение прав защиты, ярко продемонстрировавшее заинтересованность власти в сохранении приговора в части длительного лишения свободы Ходорковского и Лебедева.

Незадолго до назначения дела в кассационной инстанции я попал в больницу в состоянии, угрожающем жизни, с подозрением на онкологическое заболевание. Надо сказать, что я былединственным адвокатом, который должен был представлять интересы Ходорковского в Мосгорсуде. Между тем, прокуратура жаждала как можно скорее рассмотреть дело, не дав нам возможности использовать все законные средства защиты.

Больницу забрасывали требованиями скорейшей моей выписки. Возле больничного корпуса, где я лежал, стояла машина с длинными антеннами, у входа и по вестибюлю ходили «люди в штатском».

Особый интерес у них вызывали посещения меня коллегами – адвокатом Е.Бару (защитник Платона Лебедева) и другими.

Надо сказать, что в этом процессе со мной вместе работала моя многолетняя бесценная помощница и сподвижницаадвокатЕлена Левина. И ее появление привлекало самое пристальное внимание, поскольку и ее, и меня подозревали в каком-то тайном сговоре.

В результате, накануне дня рассмотрения дела меня выписали, и я вынужден был из больницы, даже не переодевшись, ехать в суд за разрешением на свидание с подзащитным, мчаться в следственный изолятор к Ходорковскому, чтобы хотя бы в оставшееся время окончательно определить нашу позицию.

Однако вопреки всем самым элементарным правам обвиняемого и его защиты, несмотря на наличие письменного разрешения суда, мне не дали встретиться с Ходорковским в следственном изоляторе. Такое случилось со мной впервые за всю мою более чем полувековую практику.

В итоге дело объемом 400 томов, рассматривавшееся судом первой инстанции почти год, кассация рассмотрела за один день, завершив рассмотрение, в нарушение закона, глубокой ночью.Обвинению надо было это сделать, поскольку, по их мнению, ровно в полночь истекал срок давности по одному из важнейших эпизодов обвинения.

На самом деле срок к этому дню уже истек, но обвинение искусственно создавало впечатление, что этого еще не произошло. Прокуратура, а вслед за ней, к сожалению, и суд никак не могли допустить прекращения дела и по этому эпизоду, поскольку это вынудило бы их еще снизить наказание Ходорковскому и Лебедеву.

После вступления приговора в законную силу Ходорковского, в нарушение всех законов и элементарной справедливости, отправили отбывать наказание так далеко, что добраться к нему можно было, только пролетев шесть часов на самолете и потом проехав пятнадцать часов на поезде. Это расстояние исключило для меня возможность видеться с ним, и я затем принимал участие только в подготовке жалобы в Европейский суд по правам человека и в надзорном обжаловании принятых судами решений.

Я не сомневаюсь, что всеми этими вопиющими несправедливостями власть сделала из Ходорковского героя успешнее, чем правозащитники и общественные движения.

На этом власть не успокоилась. И, к великому сожалению, сейчас, когда пишутся эти строки, Ходорковскому уже вынесен второй приговор.

Представление о том, что профессиональная судьба известного адвоката – это путь, полный успехов и побед, – совершенно абсурдно. Скорее уж, если обобщать, это путь неудач и поражений, и я не стыжусь это признавать. Добиться оправдательного приговора в советское время было вообще практически невозможно.

И хотя внутренне понимаешь, что не в тебе дело, а в системе, которой пытаешься противостоять, но не утешает это, а, может, еще хуже становится. И опять разочарование в самой профессии, существующей в рамках квазиправосудия. Страшно.

Проходят дни, появляется новое дело, и снова рвешься в бой. Если не я, то кто же? Нельзя сдаваться, и чем труднее – тем нужнее бороться и, вопреки всему, нередко и побеждать.

И нет большего счастья, лучшей награды, чем услышать в суде: «Освободить из-под стражи в зале суда», «оправдать». Значит, все-таки нужны мы, адвокаты, людям, значит, мы еще что-то можем. И это дает новые силы, внушает надежду.

В прошлом еще не так давно у суда фактически не было права оправдывать (хотя формально такая возможность, конечно, была). Адвокатов считали пособниками преступников – так и писали в газетах. Не было презумпции невиновности, не было понимания настоящего права на защиту ни у власти, ни у общества.

За долгие годы практики у меня было считанное количество оправдательных приговоров. У нас не оправдывали! Не зря же говорили в народе: «У нас суд – не на рассуд, а на осуд».

В годы перестройки ситуация несколько изменилась, но еще очень-очень далеко до требования подлинного правосудия в правовом обществе.

В связи с делом Ходорковского меня многие неоднократно спрашивали, не боялся ли я защищать его, не было ли на меня давления со стороны власти. А некоторые даже поражались моему мужеству – принять на себя защиту по такому делу!

Вынужден разочаровать: на меня никогда по этому делу никакого давления не оказывалось, и никакого особого мужества ни с моей стороны, ни со стороны моих коллег, участвовавших в защите Ходорковского, не потребовалось.Конечно, мы понимали, что в связи с личностью нашего подзащитного к нам привлечено особое внимание не только со стороны общественности, но и со стороны некоторых правоприменительных органов, что, несомненно, наши переговоры прослушивались и за нами тщательно следили, но мы выполняли свой профессиональный долг в меру своих возможностей и умения. И ни один из нас, я убежден, не изменил своему долгу.

Комментировать Всего 22 комментария

Сергей Алещенок Комментарий удален редакцией Почему?

Дело Ходорковского с самого начала было безнадежным, в советское время, как вы пишете, выиграть тоже было почти невозможно, как в таких случаях вы настраиваете себя на работу, если знаете, что шансов нет?

Я нередко сравниваю работу адвоката с работой врача. Так же как и врач, адвокат не вправе отказаться от оказания юридической помощи ни по какой причине, т.к. это его конституционный долг. Даже если перспективы представляются безнадежными, даже если первоначально не видишь возможности реально добиться желаемого для клиента результата, мы, как и врачи, обязаны сделать все возможное для оказания помощи обратившемуся к нам гражданину. Поэтому, как бы ни трудна была стоящая перед нами задача, как бы ни мала была надежда на благополучный исход, никакого специального настраивания на такого рода трудные дела не требуется. Более того, иной раз, чем сложнее дело, тем больше возникает желания взяться за него и перебороть трудную ситуацию. Вероятно, так же как и  хирургу интереснее и значимее попытаться пересадить сердце, чем вскрыть панариций, также и защитнику интереснее трудные для защиты дела.

Эту реплику поддерживают: Катерина Инноченте

Вы пишете, что во время процесса над Ходорковским власти напрямую не оказывали на вас давления, а случалось ли вам все же испытывать давление при работе над другими делами?

Прямому давлению от властей в виде, к примеру, телефонного звонка с угрозами или чего-либо подобного я, действительно, никогда, ни по делу Ходорковского, ни по другим делам, не подвергался. Кроме разве что одного случая, когда по одному из дел меня спросили, понимаю ли я, что при защите конкретного человека я выступаю против интересов государства. Я ответил, что понимаю, и больше мне вопросов не задавали.

Другое дело — давление ситуации, когда адвокат прекрасно понимает, что административные органы или какая-то часть общественности или средства массовой информации крайне негативно относятся к защите по данному конкретному делу. Так было в деле ГКЧП, в деле Ходорковского и по некоторым другим делам. Я знаю, что некоторые адвокаты пугаются таких обстоятельств и делают все возможное, чтобы отделаться от таких дел. Смею надеяться, что я ни разу в своей жизни по таким делам «не отпраздновал труса».

В каком случае вы говорите потенциальному клиенту «нет» и отказываетесь от дела?

Вопрос, видимо, касается уголовной защиты. Я говорю «нет» в случае занятости, в случае некомпетентности в конкретных вопросах (например, если речь идет о нарушении правил техники безопасности), в случаях если существует конфликт интересов между новыми клиентами и уже имевшимися, а также, например, если принятие защиты связано с выездом на долгое время с постоянного места жительства. В ряде случаев отказ бывает не без сожаления.

Конечно,

точка зрения адвоката не может быть беспристрастна (как и обвинения). Обе стороны вовлечены  в состязание и должны быть по-хорошему предубеждены в своем видении обстоятельств дела. В любом другом случае нужно было бы позицию адвоката принимать с известными оговорками. Однако, как ни странно, в "деле Ходорковского" главное было не само дело конкретного гражданина. На месте его мог быть кто угодно, даже не такой умный и обаятельный человек. Пусть был бы отвратительный, жадный и злой, образно говоря, погрязший во всех известных грехах. От этого значение этого "дела" мало бы изменилось. В нем государство демонстрировало нам свое понимание права и законности, если угодно, справедливости (justice). И государство полностью провалило этот общественный экзамен. Оно показало, что для него не существует категории "права" в цивилизованном понимании этого слова. Оно руководствуется исключительно своими политическими или корыстными  интересами, а юридические нормы воспринимает как своего рода "словоблудие", как разменную монету при политической игре за власть и собственность. Вот это и есть самый страшный итог процесса (при всем уважении к страданиям реального обвиняемого и его семьи). В мире нет ни одного примера любого позитивного  развития (прогресса) без приемлемых гарантии правовых норм в отношении собственности и жизни со стороны государства  будь оно хоть демократическим, хоть авторитарным. Неважно даже кто и как гарантирует эти права. При помощи ли соответствующих общественных институтов власти, функционирующих в рамках демократического процесса, или методом прямого насильственного насаждения (как в авторитарных государствах, например, КНР), но эти принципы должны соблюдаться. В "деле Ходорковского" государство проявило практически абсолютную правовую беспринципность, которую совершенно нельзя оправдать даже в отношении отъявленных злодеев, серийных убийц и маньяков, не говоря уже о таком экономическом случае (и здесь ссылки на "мы-то знаем за что судят!" только ухудшают общий негативный фон). И такой "итог" поставил современную  Россию вне рамок цивилизованных государств, в один ряд с другими "fault states" как Иран, Северная Корея, Мьянма, Алжир, Венесуэлла, Белоруссия и т.д. Можно ли существовать в таком виде? Конечно, можно. Можно ли надеяться на развитие и социальные перспективы в современном понимании этого термина? Конечно,нет! И первыми это подтверждают сами "высшие носители государственности" в нашей стране, отправляя своих детей в Европу и Америку (а с недавнего времени и в Китай), а также переводя туда же  свои личные активы.

Поэтому, несмотря даже на объективную профессиональную предубежденность автора статьи, я склонен ему верить... Что так оно все и было.

Да, абсоютно согласна, именно то, что власть ради своих политических и экономических интересов так очевидно и открыто полностью наплевала на правовые нормы и есть самый страшный итог этих дел, включая абсурдное дело Юганскнефтегаза  к Юкосу, и второй иск к Ходорковскому и Лебедеву. Именно поэтому это дело знаковое. И так как история продолжается, то никакой правовой реформы не превидится, иначе придется откатывать свои собственные решения.  Примерно так же Россия очень долго тормозила принятие нормы о "добросовестном приобретении", чтобы различные мошенники, прикормившие власть, могли либо откатывать приватизационные результаты, либо захватывать активы, подвергая сомнению приватизацию на какие-нибудь полпроцента , забирая их по цепочке (или арестовывая) и быстренько собрав собрание выводя основные активы на сторону. Норму  приняли только когда истек срок давности по приватизации. Точно так же тормозили рефому процессуального кодекса, чтобы пользуясь всякими несообразностями, арестовывать или приостанавливать деятельность огромных компаний. И сейчас, пока налицо желание держать Ходорковского в тюрьме, а такое желание видимо будет пока Путин держит власть - никакой реформы правовой системы быть не может.

Эту реплику поддерживают: Сергей Любимов

Радует, что г-жа Кузнецова сумела перебросить мостик понимания правовых проблем в уголовном процессе со сложностями гражданского и хозяйственного права. Однако очень сожалею, что и в ее комментариях, и в комментариях Невейкина нет надежды на улучшение ситуации в обозримом будущем. Я же все-таки несколько больший оптимист и надеюсь, что наша Родина преодолеет все трудности, и наши дети или хотя бы внуки будут жить в правовом государстве и обществе.

Я восхищен глубиной понимания сути проблемы, которую поставило перед нашим обществом дело Ходорковского. Я полностью согласен с выводами уважаемого г-на Невейкина, и мне трудно добавить что-либо к тому, что он написал. Хотелось бы надеяться, что людей с такой великолепной гражданской позицией и юридической эрудицией в нашей стране немало.

Эту реплику поддерживают: Катерина Инноченте, Сергей Любимов

Спасибо, Генрих Павлович,

Но позвольте, прежде всего, Вас поблагодарить за твердую гражданскую позицию, абсолютный профессионализм и, особенно, за светлый взгляд на будущее нашей страны.

С уважением,

Владимир Невейкин

Эту реплику поддерживают: Сергей Любимов, Ольга Кузнецова

Генрих Павлович, спасибо. Многое узнал об этом деле только сейчас.

просрали полимеры, зато пиар отличный

Генрих Павлович, мое уважение к Вам все более углубляется! Профессионал, нет слов...

Особенно рассмешило про кто кого танцует в судебном заседании)))

Эту реплику поддерживают: Алексей Воеводин

Я родилась и выросла в маленьком городе Ангарске Иркутской области. Градообразующим предприятием для моего города всегда был АНХК (Ангарский Нефтеперерабатывающий Комбинат). В начале 2000-х  в мой город пришел Юкос...и началась новая жизнь, новая эра. Появились юкосовские садики, юкосовские школы, юкосовские факультеты в институтах. Я ощущала себя жителем Европы. Мой город отремонтировали, отреставрировали, воссоздали парки и скверы. Мои знакомые и родственники говорили о том, что работают в Юкосе с гордостью и предыханием. Юкос дал работу городу из 450 тысяч жителей. Я работала в нефтяной компании, Михаила Борисовича не знала лично, но мы встречались много раз на общих мероприятиях и совещаниях. В 2006 году вывески ЮКОС стали менять на Роснефть, город вновь стал обретать свое первозданное быдляцкое обличие. Почему то вывески Роснефть появились только на огромных цистернах Комбината. А на школах и детских садах Юкос сняли, а Роснефть так и не появилась.

Извиняюсь, что не совсем в тему. Просто личные впечатления.

Трагедию Ходорковского каждый житель моего города воспринимал как свою собственную. Я помню, что в книжном магазине стояла очередь за книгой Валерия Панюшкина "Узник Тишины". В городе был траур, все говорили полушепотом. В это же время я поняла, что у города не осталось больше никаких перспектив и переехала жить в Москву. Можно сказать, что Михаил Ходорковский повлиял на мою судьбу. А также можно сказать, что Михаил Ходорковский повлиял на судьбы всех, кто получил качественное образование в 2000-х годах в городе Ангарске, и просто жил в это время в этом городе.

Замечательный пример, как правильное развитие бизнеса в принципе положительно влияет как на судьбу города в целом, так и на судьбы горожан. Ну и оборотная сторона медали -- тут как тут. 

Эту реплику поддерживают: Сергей Любимов

замечательный пример

Положительные изменения в социальной сфере, в образовании, происходили в начале 2000х во всех городах и поселках, где присутствовал Юкос. Это была продуманная политика компании, во главе которой стоял Михаил Борисович. Не знаю, сколько есть нас на Снобе, имеющих отношение к Юкосу, но думаю, что каждый из нас подпишется под постом Татьяны.

Эту реплику поддерживают: Сергей Любимов

в Ангарске бывать не доводилось, может там и были изменения в социальной сфере. но в Ачинске (нефтеперерабатывающий завод) Юкос делал на копейку, а пиарился на рубль. куда ни плюнь в желто-зеленое попадешь. при этом "непрофиля" скинул первый, повесив детские сады и прочее, на дырявый муниципальный бюджет

извините, если я тоже не в тему

Максим, если отбросить в сторону патетику и социальные программы, мне было сложно работать с Юкосом, именно как с бизнес-партнером. У них все было такое непривычно "белое" (ни одной "помоечки"), куда ни плюнь (как Вы говорите) тендер, любое движение по бизнесу сопровождалось кучей бумаг. Мы, в Иркутске, не привыкли так работать. До прихода Юкоса все взаимоотношения с Комбинатом были что называется "по понятиям", вопрос с отгрузкой топлива решался "по звонку" знакомым. Юкос принес в город понятие цивилизованного бизнеса, это очевидно. А про PR...всем все понятно, все взрослые люди. Только ведь и PR бывает разным. Сейчас многие российские компании открывают производство в Китае. Как думаете, открывают они там параллельно с открытием завода, школы и детские сады?

ничего себе сравнение. на Ваш вопрос про детские сады отвечу: хотя бы не закрывают. 

хотя много таких эффективных менеджеров было и есть. но только так и надо говорить, а не петь дифирамбы одному, токо по той причине, что он пострадал.

Максим, думаю, что дело Ходорковского получило такой общественный резонанс не потому, что общество "за" Ходорковского. Общество "против" явления "политзаключенный" в нашей стране.