Кормак Маккарти: За чертой

Кормак Маккарти, автор книги «Старикам здесь не место» и других бестселлеров, часто выводит своих героев на дорогу, отмеченную кровавыми следами. Вот и Билли Парэма он отправляет  охотиться сначала на четвероногих, а потом и двуногих зверей. «Сноб» публикует отрывок  из романа «За чертой», русский перевод которого выходит в издательстве «Азбука»

+T -
Поделиться:
Фото: Corbis/Fotosa.ru
Фото: Corbis/Fotosa.ru

Перевод с английского Владимира Бошняка

Оставив коня во дворе оседланным, Билли зашел в дом и снял шляпу. Вошел в спальню родителей, постоял. Долго стоял. Заметил ржавые отпечатки пружин на чехле матраса и долго на них смотрел. Потом повесил шляпу на дверную ручку и подошел к кровати. Постоял рядом. Нагнулся, ухватил матрас, стащил на пол, поставил на ребро и дал упасть нижней стороной вверх. Теперь белый свет увидело огромное кровавое пятно, высохшее почти до черноты и такое толстое, что пошло трещинами и лупилось, как темная глазурь на керамике. Поднялось облачко кисловатой пыли. Стоял, стоял... Потом зашарил руками в воздухе, поймал в конце концов спинку кровати и, схватившись за нее, удержался. Чуть погодя поднял взгляд, а еще немного погодя подошел к окну. За ним полуденный свет лился на пашню. На свежую зелень тополей вдоль ручья.

А подальше ярко сияли горы Анимас-Пикс. Глядел на все это, глядел и вдруг упал на колени, согнулся до полу и разрыдался, закрыв лицо руками.

Когда ехал по поселку Анимас, дома вокруг казались брошенными. Остановился у магазина, набрал во флягу воды из-под крана, торчащего в стене здания, но внутрь заходить не стал. А ночь провел под открытым небом — в степи к северу от поселка. Еды все равно не было, так что костра разводить не стал. Всю ночь просыпался, и при каждом пробуждении монограмма «W» Кассиопеи проворачивалась вокруг Полярной звезды все дальше, и при каждом пробуждении все оставалось как было всегда и как всегда будет. В полдень следующего дня добрался до Лордсбурга.

Шериф, сидевший за столом, поднял взгляд. Сжал тонкие губы.

— Меня зовут Билли Парэм, — сказал мальчик.

— Я знаю, кто ты. Заходи. Садись.

Билли сел в кресло напротив стола шерифа и положил шляпу на колено.

— Ты где был, сынок?

— В Мексике.

— В Мексике...

— Да, сэр.

— Из-за чего ты сбежал?

— Я не сбегал.

— У тебя что — были неприятности дома?

— Нет, сэр. Папа никогда ничего такого... не позволял.

Шериф откинулся в кресле. Постучал себя по нижней губе указательным пальцем, созерцая одетого в лохмотья типа, сидящего перед ним. Бледного от дорожной пыли. Худого до истощения. В штанах, подвязанных веревкой.

— И что ты там, в Мексике, делал?

— Не знаю. Просто... съездил туда.

— Тебе просто ударила в голову моча, и ты не нашел ничего лучшего, как отправиться в Мексику. Ты это хочешь мне сказать?

— Да, сэр. Наверное.

Протянув руку, шериф взял с края стола стопку бумаг, подровнял ее край большим пальцем. Бросил взгляд на мальчика:

— А вот про это дело ты что-нибудь знаешь, сынок?

— Я ничего про него не знаю. За этим и пришел. Вас спросить.

Шериф сидел, наблюдал за ним.

— Что ж, ладно, — наконец сказал он. — Если такова твоя версия, придется тебе ее и держаться.

— Это не версия.

— Ладно. У вас там следопыты следы смотрели. Уведено шесть коней. Мистер Сандерс говорит, что вроде бы у вас как раз столько и было. Так и есть?

— Да, сэр. У нас их было семь, считая вместе с моим.

— Джей Том и его малец говорят, их было двое и они ушли оттуда с лошадьми часа за два до рассвета.

— А как они по следам это прочли?

— Как-то прочли.

— Они пришли туда пешком, да?

— Да.

— А что Бойд говорит?

— А Бойд ничего не говорит. Он убежал и спрятался. Всю ночь пролежал на холоде, а на следующий день пришел к Сандерсам, и они не смогли от него добиться никакого проку. Пришлось Миллеру садиться в грузовик, ехать туда и... вот такое вот обнаружить. Их застрелили
из гладкоствольного ружья. Дробью.

Билли смотрел мимо шерифа в окно, на улицу. Попытался сглотнуть, но не смог. Шериф наблюдал за ним.

— Первое, что они сделали, — это поймали пса и перерезали ему горло. Потом затаились, ждали, когда, быть может, кто-нибудь выйдет из дому. Долго ждали, одному даже пришлось пойти отлить. Ждали, чтобы убедиться, что все снова уснули, после того как собака перестала лаять и так далее.

— Это были мексиканцы?

— Это были индейцы. Ну то есть Джей Том говорит, что это были индейцы. Я думаю, он знает. Но пес так и не сдох.

— Что?

— Я говорю, не умер пес-то. Он сейчас у Бойда. Только молчит теперь, как камень.

Мальчик сидел, глядя на заляпанную жиром шляпу, надетую на колено.

— Какое оружие они заполучили? — спросил шериф.

— А не было там никакого оружия. Единственное оружие, какое у нас было, — это карабин сорок четвертого калибра, так он был у меня.

— Много-то он не помог бы им, правда?

— Да, сэр.

— У нас никаких зацепок нет. Ты ведь знаешь.

— Да, сэр.

— А у тебя?

— Что — у меня?

— Может, ты знаешь что-нибудь, а мне не говоришь?

— А ваша власть на Мексику распространяется?

— Нет.

— Тогда какое это имеет значение?

— Это не ответ.

— Ну не ответ. Но вы-то тоже ничего не можете.

Шериф посидел молча, изучающе глядя на мальчика.

Фото: Corbis/Fotosa.ru
Фото: Corbis/Fotosa.ru

— Если ты думаешь, что мне на это дело плевать, — сказал он, — ты глубоко заблуждаешься.

Мальчик молчал. Приложил запястье тыльной стороной к одному глазу, потом к другому, отвернулся и опять стал смотреть в окно. Движения на улице не было. На тротуаре две женщины разговаривали по-испански.

— Ты мне можешь описать лошадей?

— Да, сэр.

— Клейма на них стояли?

— На одном клеймо было. Которого зовут Ниньо.

Папа его у какого-то мексиканца купил.

Шериф кивнул.

— Ладно, — сказал он.

Полез куда-то вниз, выдвинул ящик стола и вынул оттуда железную денежную шкатулку, положил ее на стол и отпер.

— Не думаю, что меня похвалят за то, что я тебе это отдал, — сказал он. — Но я не всегда делаю то, за что хвалят. Тебе есть куда это пристроить?

— Не знаю. А что там?

— Документы. Свидетельство о браке. Свидетельства о рождении. Еще есть документы на лошадей, но большинство из них на несколько лет просрочены. Еще там обручальное кольцо твоей мамы.

— А папины часы?

— Часов не было. Есть еще кое-какие домашние вещи, они у Вебстеров. Если хочешь, я положу эти бумаги в банк. Вам даже не назначили опекуна, так что я не знаю, куда мне их и девать-то.

— Там должны быть бумаги на Ниньо и еще на одного — Бейли его звали.

Шериф повернул шкатулку от себя и сдвинул ее через стол. Мальчик принялся просматривать документы, потом сдвинул шкатулку через стол обратно, сложил две бумаги, которые оттуда вынул, в три раза по линиям сгиба и сунул под рубашку.

— Это и все, что тебе было нужно? — спросил шериф.

— Да, сэр.

Шериф закрыл крышку шкатулки, положил ее назад в ящик стола и, откинувшись в кресле, устремил взгляд на мальчика.

— Но ты не собираешься отправляться опять туда? — спросил он.

— Я еще не решил, что буду делать. Во-первых, поеду заберу Бойда.

— Заберешь Бойда?

— Да, сэр.

— Бойд никуда не поедет.

— Если я, то тогда и он.

— Бойд несовершеннолетний. Тебе его просто не отдадут. Черт. Ты ведь и сам несовершеннолетний.

— Я вас об этом спрашивал?

— Сынок, не лез бы ты в этом деле поперек закона.

— Я и не собираюсь. Но и поперек меня чтоб было, не позволю.

Он снял шляпу с колена, пару секунд подержал ее в обеих руках и встал.

— Спасибо вам за бумаги, — сказал он.

Шериф взялся руками за подлокотники кресла, как будто собираясь встать, но не встал.

— А как насчет описания лошадей? — сказал он. — Не хочешь написать мне про них бумажку?

— А толку-то?

— Я смотрю, пока ты там болтался, подрастерял, к чертям собачьим, все приличные манеры.

— Нет, сэр. Я так не думаю. Хотя то, чему я там научился, вряд ли имеет отношение к манерам.

Шериф кивком указал на окно:

— Это твой конь там?

— Да, сэр.

— Вижу пустую кобуру. А где винтовка?

— Променял.

— На что?

— Мне не хотелось бы говорить об этом.

— То есть не скажешь.

— Нет, сэр. Просто я не уверен, что смогу назвать это каким-то словом.

Когда он вышел на солнце и отвязал коня от парковочного счетчика, прохожие заоборачивались посмотреть. Что еще за чудо-юдо, что за пришлец такой спустился к ним с диких нагорий — в лохмотьях, грязный и голодный: видно же — и по глазам, да и по животу. Нечто неописуемое. Какой-то ископаемый ящер. В его чуждом для городских улиц облике им виделось то, чему они больше всего завидовали и что больше всего осуждали.

И хотя сердца их устремились к нему, было бы неправильно не отметить, что в случае малейшей размолвки они же его могли бы и убить.

Дом, в котором приютили его брата, стоял на восточной окраине городка. Маленький беленый домик с двориком за забором и с крыльцом, ведущим на веранду.

Билли привязал Бёрда к забору, толкнул калитку и пошел к крыльцу. Из-за угла дома вышел пес, оскалился и вздыбил шерсть.

— Ты чего, чучелка, это ж я, — сказал мальчик.

Услышав его голос, пес прижал уши и, всем телом извиваясь, бросился через двор к нему. Он не залаял и не заскулил.

— Эй, домик, кто в тебе живет? — повысил голос мальчик.

Весь извиваясь, пес его облапил.

— Да отвали ты, — отпихнул его мальчик.

Он воззвал к дому еще раз, потом поднялся на крыльцо, постучал в дверь и подождал. Никто не появился.

Обошел дом сзади. Попробовал кухонную дверь, она оказалась не заперта, он пихнул ее и заглянул внутрь.

— Я Билли Парэм, — сказал он.

Вошел, закрыл за собой дверь.

— Хэллоу! — крикнул он.

Прошел через кухню, постоял в коридоре. И только он собрался снова что-нибудь крикнуть, как позади него открылась кухонная дверь. Он повернулся — на пороге стоял Бойд. В одной руке держа жестяное ведро, другую положив на дверную ручку. Стал выше ростом, этого не
отнимешь. Прислонился к косяку.

— Наверное, ты уже считал меня мертвым, — сказал Билли.

— Если бы я считал тебя мертвым, я бы не торчал тут.

Он закрыл за собой дверь и поставил ведро на кухонный стол. Поглядел на Билли, потом в окно. Когда Билли снова с ним заговорил, брат не смотрел на него, но Билли видел, что его глаза полны слез.

— Ну что, пойдем? Ты готов? — сказал он.

— Ага, — сказал Бойд. — Я ведь только тебя и ждал.

Фото: Corbis/Fotosa.ru
Фото: Corbis/Fotosa.ru

Из встроенного шкафа в спальне они взяли охотничье ружье, взяли девятнадцать долларов мелочью и мелкими купюрами из белой фарфоровой коробочки, стоявшей в ящике комода, переложив их в старомодный кожаный кошель. С кровати сняли одеяло, а потом нашли ремень для штанов Билли, и кое-какую одежду; взяли патроны к ружью, обшарив необъятные карманы кархарттовского пальто, висевшего на стене у выхода из кухни, — один с двухнулевой картечью, а остальные с дробью номер пять и номер семь; еще взяли большую хозяйственную сумку, наполнив ее найденными в кладовке консервами, хлебом, беконом, крекерами и яблоками; вышли, привязали сумку к седельному рожку, сели вдвоем и поехали по узенькой песчаной улочке; пес потрусил сзади. По дороге попалась какая-то женщина, она стояла в своем дворе, держала во рту бельевые прищепки; кивнула им. Они пересекли сперва шоссе, потом пути Южно-Тихоокеанской железной дороги, потом свернули на запад. С приходом темноты разбили лагерь на осыхающем дне соленого озера в пятнадцати милях западнее Лордсбурга и сидели у костра, причем на дрова для него пустили столбики от забора, которые выдернули из земли конем. К востоку и к югу от них дно озера еще было под водой, и там в последнем свете угасающего дня видны были два серых аиста — стояли, привязанные к своим отражениям, словно гипсовые статуи в разгромленном саду, из которого неким стихийным бедствием вымело все остальное. Вокруг мальчиков вся земля была покрыта растрескавшимися пластинками высохшей и подсыхающей грязи; рваное пламя костра плясало на ветру, который выхватывал из него и одну за другой уносил в густеющий мрак сгоревшие магазинные бумажки от распакованных продуктов.

Коня накормили прихваченными из дому овсяными хлопьями, ломти бекона Билли насадил на куски проволоки от забора и приладил жарить. Посмотрел на Бойда, сидевшего с ружьем поперек коленей.

— А ты помириться-то с папой успел?

— Ну, вроде да. Наполовину.

— На какую половину?

Бойд не ответил.

— Что это ты ешь?

— Булку с изюмом.

Билли покачал головой. Налил из фляги воду в консервную банку из-под компота и установил в углях.

— На нас теперь охоту начнут, — сказал Бойд.

— Пускай.

— Как же мы заплатим-то за все, что взяли?

Билли посмотрел на него долгим взглядом.

— А не лучше ли сразу смириться с мыслью, что мы преступники, — сказал он.

— Даже преступник не станет грабить того, кто приютил его и был ему как друг.

— И долго нам теперь придется душеспасительные речи слушать?

Бойд не ответил. Они поели, раскатали подстилки и завалились спать. Ветер дул всю ночь. Он раздувал сперва огонь, потом угли, так что изломанная и скомканная, красная от жара проволока вдруг раскалилась и воссияла в ночи, как нить накаливания в огромном сердце тьмы, но тут же сразу и поблекла, стала черной, а ветер превратил угли в пепел, пепел унес прочь, стал обдувать глину на том месте, где были угли и пепел, и обдувал до тех пор, пока от костра не осталось вовсе никаких следов, кроме почерневшей проволоки, и всю ночь во тьме ходили, двигались какие-то сущности, которые никак не могли себя проявить, хотя и были для этого предназначены.

— Ты не спишь? — спросил Бойд.

— Не-а.

— Что ты рассказал им?

— Ничего.

— Почему?

— А зачем? Толку-то.

Ветер дул по-прежнему. Мигрируя, кипящим вихрем мимо несся песок.

— Билли!

— Что?

— Они знали, как меня зовут.

— Знали, как тебя зовут?

— Они звали меня. Кричали: «Бойд! Бойд!»

— Это ничего не значит. Спи.

— Как будто они какие-то мои приятели.

— Спи давай.

— Билли!

— Что?

— Тебе не обязательно пытаться это дело представить лучше, чем оно есть.

Билли не ответил.

— Уж как оно есть, так и есть.

— Я знаю. Спи.

Утром они сидели и ели, время от времени осматривая горизонт, как вдруг вдали, на фоне восхода, среди стального цвета глиняной глади, что-то начало проявляться. Через некоторое время поняли, что это всадник.