Конец пермского периода

Об иностранных агентах, современном искусстве, политических репрессиях и о том, почему больше ничего нигде не будет

Фото предоставлено автором
Фото предоставлено автором
+T -
Поделиться:

Камера крохотная, темная и сырая. На нарах сидят иностранные агенты. Немцы, голландцы, поляк, словачка, а также русские, заподозренные в связях с немцами и голландцами. Иностранные агенты пробуют нары на твердость и решетки на прочность.

— Материальная культура гулаговских лагерей бедней, чем в эпоху неолита... — Татьяна Курсина, исполнительный директор музея «Пермь-36», неторопливо ведет экскурсию, но я не фотографирую ложки и телогрейки, потому что они везде одинаковые. Я гляжу на лица.

Европейцы беспечны, как в первый день каникул. Русские мрачны и иконописны, как раненые красноармейцы. Но в «Перми-36», единственном в России музее политических репрессий, различия стираются. На лицах иностранцев от ужаса проступает достоевщина. А у наших, наоборот, усталое, терпеливое понимание, которое издали можно спутать с душевным покоем.

Много лет подряд здесь проходил фестиваль «Пилорама» — Вудсток в интерьерах концлагеря. Пятнадцать тысяч человек слушали бардов, смотрели Вайду, ссорились, влюблялись и дискутировали, а губернатор Олег Чиркунов, Медичи пермского Ренессанса, стоял под дождем и подпевал Шевчуку и Макаревичу.

Новый губернатор Виктор Басаргин то ли струсил, то ли ему не объяснили, почему «Пилорама» — это очень круто. И в последний момент, когда афиши уже расклеили, правительство края не дало денег, и «Пилорамы» не стало.

Остались осколки: «Лаборатория Пилорама» — две международные дискуссии, подготовленные русскими и немецкими НКО. Шевчук с Макаревичем не приехали, зато приехал я.

Представьте себе пыльный город-миллионник, представьте себе любой провинциальный город и вслушайтесь в названия этих дискуссий. 1) «Гражданские журналисты: лидеры мнений или аутсайдеры?» 2) «Европа в кризисе. Перспективы отношений Россия — ЕС». Есть в этом одновременно и комизм, и пафос: Гельман уволен, Лебедев в больнице с малярией, Чиркунов где-то путешествует, но Пермь по-прежнему культурная столица Европы. Мы вежливо и пылко беседуем о гражданских инициативах и новых формах журналистики в фойе паршивой гостиницы, каждую секунду ожидая, что местные последователи Кургиняна устроят какую-нибудь гадость. Есть почти античный героизм в танце на краю могилы. Братской могилы, в которой скоро окажутся все НКО в России.  

«В Свердловском районе установлены две веселые лягушки. Кроме уже полюбившегося пермякам павлина, в Перми появились еще два необычных представителя фауны…» 

Вот и все, что сообщили пермские СМИ в тот день.

Позже звучали хорошие, добрые слова: народу-то пришло много, девяносто пять человек, и все понимали друг друга с полуслова, а значит, «Пилорама» все-таки состоялась.  

Но это неправда. Не будет больше Гельмана, не будет выставок и фестивалей, перестанет махать палочкой Курентзис,  все «Золотые маски» останутся в Москве. Пятиэтажную букву «П» пустят на дрова, потому что, по словам одного мудрого пермского таксиста, «эта штука ваще ни с чем не сочетается». И не надо никого сажать, не надо стряхивать пыль с музейных политических репрессий, достаточно просто не давать денег и запретить, чтобы деньги давала Европа.

Все оплакивают недолгое пермское Возрождение — все девяносто пять человек. Вопреки законам исторического развития, Пермь возвращается в средневековье — не особенно темное и кровавое, а типичное для прочих русских городов.

У каждого города есть главная, легендарная улица: Невский, Арбат, Бродвей. В Перми это Компрос (Комсомольский проспект), где на скамейках дремлют нищие, а в скучных, московского вида кофейнях постигает себя нарождающееся сословие хипстеров. И еще есть набережная Камы, где в бывшем речном вокзале — Музей современного искусства, а рядом бухают и дерутся те, кто к современному искусству равнодушен.

В воскресенье, в День ВМФ, сюда причалил плавучий кабак «Николай Гоголь», толстые бабы танцевали на верхней палубе и пели Ротару, а на разбитой набережной пьяный мужик в тельняшке стоял на коленях перед другим таким же:

— Поговори со мною, падла. По-го-во-ри!

А в двадцати метрах заканчивалась выставка «Искусство против географии», достойная не то что московских, а каких-нибудь нью-йоркских галерей.

 

Кстати, изначально нас должен был приютить именно Музей современного искусства, но новый директор решил не рисковать и не пустил на территорию музея сомнительных людей с идеалами европейской интеграции.

Мы любуемся закатом и выпиваем — я и иностранный агент Зоя Лукьянова, директор Института гражданской активности, создательница «Лаборатории Пилорама». Я задаю ритуальный, ненужный вопрос:  зачем это все? Я задаю его всем, кто в России занимается малыми делами.

— У меня и так бессонница. Не хочу, чтобы еще одно незавершенное дело окончательно лишило меня сна.

—  Так это же совесть, Зоя.

— Да, это совесть.

Схожее чувство я испытывал на встречах растаманов или ролевиков. Или на собрании пермского «Мемориала». Это тоже субкультура — прекрасная и ужасно далекая от народа, с особым дресс-кодом и языком, и как же беспомощен этот язык и его загадочные лексемы: «историческая память», «гражданское общество», «нравственный выбор»!

Ну что вам сказать про нравственный выбор? У молодого человека в Перми есть два варианта. Либо в «Пятерочку» на 17 тысяч. Либо в «Чикен» (местная разновидность «макдака») на 14. Выбрал и порадовался, что обеспечил себе будущее хотя бы на месяц вперед. 

Это нормально, это жизнь, но когда позади концлагерь, а впереди река, самые обычные вещи навевают грусть. Один из иностранных агентов, почуяв общее настроение, внезапно цитирует Помпея: Navigare necesse est, vivere non est necesse. Плыть — необходимо.

Корабль с Ротару очень кстати отплывает, наконец-то смолкает музыка и появляется надежда.  

Комментировать Всего 6 комментариев

Уважаемый Евгений, все-таки правильно ли называть "Пермь-36" единственным в России музеем политических репрессий? Ведь есть, например, Музей истории ГУЛага в Москве на Петровке, 16. Есть музейная экспозиция в той же Катыни (Смоленская обл.) в месте массового захоронения польских и советских граждан, расстрелянных в годы репрессий.

...И во многих локальных исторических и краеведческих музеях есть стенды, посвященные этому периоду.

Но, мне кажется,  только "Пермь-36" с полным правом может претендовать на это звание.

Эту реплику поддерживают: Сергей Громак

Евгений, возможно, Вы правы. Вам виднее, так как я, к сожалению, не был в музее "Пермь-36", поэтому не могу судить. Спасибо за текст.

Поговори со мною, падла, о чем-нибудь поговори, до звездной полночи до самой, мне снова детство подари...

Евгений, вы так и оставили без ответа вопрос, вынесенный в подзаголовок - так почему же "больше никогда ничего не будет"??

Женя,спасибо .Я вас понимаю. Но правда не знаю как вас поддержать. Ну не вечный же этот король б...рыбак.

Я не поклонник Гельмана с его художниками, пердящими в телевизор, кстати моими земляками, но таки в этом раскладе я уже и с ним. Мне конечно кажется, что если он расплачивается за свои "коробки с ксероксом",то что-то уж больно как-то эта расплата быстро превращается во всеобщую экзекуцию тех, кто не так мыслит,как эти короли с рыбами в голове.

Женя будем таки надеяться, что новые буржуа очумеют от невозможности рулить и устроят Новую Бастилию.

Надо только подождать.

Не знаю понятно ли я выразилась.

Плохо соображаю-болею.

Женя,не отчаивайтесь.

Эту реплику поддерживают: Евгений Бабушкин