Кейт Аткинсон: Жизнь после жизни

Кейт Аткинсон забросила криминальные сюжеты и дала отставку прославившему ее детективу Броуди. Героиня ее нового романа «Жизнь после жизни» — англичанка Урсула Тодд проживает одну и ту же жизнь много раз, пытаясь ее изменить. А заодно изменить и ход мировой истории. «Сноб» публикует отрывок из книги, которая выходит в издательстве «Азбука»

+T -
Поделиться:
Фото: Corbis/Fotosa.ru
Фото: Corbis/Fotosa.ru

Перевод с английского: Е. Петрова

Цауэрберг. Волшебная гора.

— Aaw. Sie ist so niedlich1. — Щелк, щелк, щелк!

Ева обожала свою камеру «роллейфлекс».

И Фриду тоже. Очаровательное дитя, говорила она. В ожидании обеда они сидели на необъятной террасе Бергхофа под ярким альпийским солнцем. Здесь было куда приятнее, чем в большой мрачной столовой, из огромного окна которой виднелись только горы. Диктаторам нравится все грандиозное, даже ландшафты. Bitte lächeln! Улыбочка! Фрида не спорила. Она всегда была послушным ребенком.

Фрида, чудесная малышка Фрида, пяти лет от роду, голубоглазая, с туго заплетенными льняными косичками. Прежде изможденная и бледненькая, под альпийским солнцем она приобрела золотисто-розовый цвет лица. Когда ее впервые увидел фюрер, Урсула поймала фанатичный блеск в его глазах, тоже голубых, но холодных, как озеро Кенигзее, и поняла, что перед ним — Mädchen за Mädchen — разворачивается будущее Третьего рейха. («Она совсем на тебя не похожа, верно?» — ничуть не злобствуя, сказала Ева; злобы в ней не было.)

В детстве — к этому периоду своей жизни Урсула теперь возвращалась с маниакальной регулярностью — она читала сказки про поруганных принцесс, которые, спасаясь от похоти отцов и ревности мачех, чернили щеки соком грецкого ореха и посыпали волосы золой, чтобы выдать себя за других: за цыганок, за странниц, за прокаженных.

Урсула могла только гадать, откуда берется сок грецкого ореха: в магазине такое снадобье не купишь. А кроме того, сейчас небезопасно было выставлять себя чернушкой, особенно если ты хотела выжить здесь, в Оберзальцберге, — в придуманном царстве, которое они с небрежностью избранных называли просто Берг.

Что я здесь делаю, спрашивала себя Урсула, и когда смогу вырваться? Фрида уверенно шла на поправку и чувствовала себя вполне сносно. Урсула решила поделиться с Евой. В конце-то концов, они же не пленницы, уехать могут когда вздумается.

 

Ева затянулась сигаретой. Фюрер в дверь — мышам раздолье. Он не разрешал ей пить, курить и краситься. Урсулу восхищали ее мелкие акты неповиновения. За те две недели, что она пробыла здесь вместе с Фридой, фюрер наезжал в Бергхоф дважды; его прибытие и отъезд всякий раз становились минутами высочайшего драматического накала и для Евы, и для остальных. Рейх, давно поняла Урсула, — это театр и внешние эффекты. «„Это повесть, которую пересказал дурак: в ней много слов и страсти, нет лишь смысла“, — процитировала Урсула в письме к своей сестре Памеле. — Однако же смысл, к несчастью, есть».

По указке Евы Фрида покружилась на месте — и рассмеялась. Ею направлялись все мысли и дела Урсулы, от нее таяло сердце. Ради нее Урсула готова была всю оставшуюся жизнь ступать по лезвиям ножей. Гореть в адском пламени. Тонуть в пучине вод — только бы вытолкнуть ее на поверхность. (Она перебрала множество трагических сценариев. Нужно быть готовой ко всему.) Могла ли она подумать, что материнская любовь окажется такой мучительной, телесной до боли.

«Да, конечно, — подтвердила это Памела, как расхожую истину, — материнское чувство делает тебя волчицей». Урсула не видела себя волчицей: она как-никак была медведицей.

Впрочем, по Бергу и впрямь рыскали матерые волчицы со своим потомством: Магда, Эмми, Маргарет, Герда — многодетные жены высших партийных чинов, которые расталкивали друг дружку локтями ради малого куска собственной власти и бесперебойно производили на свет будущих слуг рейха и фюрера. Хищные и коварные, эти волчицы ненавидели Еву, «проклятую телку» — die blöde Kuh, — чудом обскакавшую их всех.

Любая из них, вне сомнения, прозакладывала бы душу, чтобы стать спутницей великого вождя, оттеснив это ничтожество — Еву. Разве человек его масштаба не заслуживает настоящую Брунгильду — ну по меньшей мере Магду или Лени? А то и Валькирию, «эту фифу Митфорд», das Fräulein Mitford, как говорила Ева. Фюрер восхищался Англией, в особенности аристократической, имперской Англией, хотя Урсула подозревала, что восхищение не помешает ему стереть Англию с лица земли, когда пробьет час.

Ева терпеть не могла и, хуже того, боялась всех этих валькирий, которые могли посоперничать с ней за внимание фюрера. Но самую сильную неприязнь она питала к Борману, серому кардиналу Берга. Именно он держал в своих руках финансы, покупал для Евы подарки от имени фюрера и выделял ей средства на приобретение меховых манто и туфель от «Феррагамо», не упуская случая тонко намекнуть, что она не более чем содержанка. Урсула не понимала, откуда берутся эти шубки, ведь лучшие меховщики Берлина были евреями.

Стаю волчиц, должно быть, коробило, что подругой фюрера стала продавщица. Она сама рассказывала Урсуле, что познакомилась с ним, работая у Гофмана в «Фотохаусе» на Амалиенштрассе, и на первых порах обращалась к нему «господин Волк». «Адольф по-немецки означает „благородный волк“», — объяснила она. Представляю, как он был польщен, заметила про себя Урсула. Она никогда не слышала, чтобы его называли Адольфом. (Неужели Ева даже в постели говорила ему «мой фюрер»? Вполне возможно.)

— А знаешь, какая у него любимая песня? — посмеялась Ева. — «Нам не страшен серый волк».

— Из диснеевских «Трех поросят»? — Урсула не поверила своим ушам.

— Да!

Ну и ну, подумала Урсула, скорей бы рассказать это Памеле.

 

— А теперь вместе с Mutti, — попросила Ева. — Обнимитесь. Sehr schön. Улыбочка!

Урсуле доводилось наблюдать, как Ева кокетливо устраивала фотоохоту на самого фюрера, пока тот не успел отвернуться или, подобно неопытному шпиону, комично надвинуть шляпу на лоб. Он не признавал милых ее сердцу любительских кадров, предпочитая студийную съемку в более героических позах и при выигрышном освещении. А Ева, наоборот, позировала весьма охотно. Ее мечтой было появиться не на фотографии, а на экране. «В фильме». Она собиралась («когда-нибудь») поехать в Голливуд и сыграть там саму себя — «историю моей жизни», говорила она. (Для Евы кинокамера почему-то все превращала в реальность.) Фюрер, по-видимому, ей это пообещал. Фюрер, конечно, много чего обещал. Потому и оказался там, где оказался.

— Еще разок, — попросила Ева. — Улыбнись как следует!

«Роллейфлекс» отбрасывал беспощадные блики. У Евы была еще и кинокамера, дорогой подарок от ее господина Волка, и Урсула могла только порадоваться, что их не запечатлевают для грядущих поколений в цвете и движении. Ей представилось, как в будущем кто-нибудь возьмет в руки один из (множества) фотоальбомов Евы и станет гадать, кто же такая Урсула, а потом, возможно, решит, что это Гретль, сестра Евы, или ее подруга Герта, давно канувшие в историю.

Да и то сказать, когда-нибудь все это канет в историю, даже горы, ибо будущее их — песок. Люди в большинстве своем беспорядочно дрейфуют сквозь события и лишь задним числом осознают собственную значимость. Но фюрер — совсем другое дело: он целенаправленно творит историю для потомков. Для этого требуется недюжинная самовлюбленность. А Шпеер проектирует в дар фюреру берлинские здания, которые будут прекрасны и через тысячу лет, пусть даже в руинах. (Бывает ведь такое масштабное мышление! Сама Урсула заглядывала вперед разве что на час, и это тоже было следствием материнства: будущее виделось такой же загадкой, как и прошлое.)

Шпеер, единственный из всех, относился к Еве прилично, а потому Урсула, возможно, его несколько переоценивала. Из тех, кто мнил себя тевтонскими рыцарями, его выделяла также приятная внешность: он не припадал на одну ногу, не смахивал ни на приземистую жабу, ни на жирного борова, ни — еще того хуже — на мелкую конторскую крысу. («И притом ходят в форме! — написала она Памеле. — Но это фальшь. Как в „Пленнике замка Зенда“. Тут все — мастера пускать пыль в глаза».

 

В спальню фюрера, примыкающую к ванной Евы, никому доступа не было. Тем не менее Урсула однажды видела его спящим — не в этой священной спальне, а на террасе «Бергхофа», под теплым послеобеденным солнцем, когда рот великого воителя был приоткрыт, как у простого смертного. Вид у него был совершенно беззащитный, но в Берге злоумышленников не водилось. Оружия везде полно, думала Урсула, можно с легкостью раздобыть парабеллум и выстрелить ему в сердце или в голову. Но что тогда с ней будет? А еще страшнее — что будет с Фридой?

Ева сидела рядом, любовно наблюдая за ним, как за ребенком. Спящий, он принадлежал ей одной.

По большому счету она была обыкновенной, довольно приятной молодой женщиной. Нельзя же судить о женщине по тому, с кем она спит? (Или все-таки можно?)

 

1 Ах, она такая миленькая (нем.).