Как один человек создал интеллектуальную цивилизацию

В понедельник, 5 октября, в Нью-Джерси на 97-м году жизни скончался один из величайших математиков ХХ века — Израиль Моисеевич Гельфанд. Его вклад в развитие русскоязычной культуры огромен; механика этого вклада — поучительна

+T -
Поделиться:
Фото предоставлено автором
Фото предоставлено автором

За всю жизнь я так и не решился увидеть его, хотя знаю лично не меньше ста человек из его окружения, а через второе рукопожатие — несколько тысяч человек. Состав этой группы определяет ответ на вопрос — почему не решился: Гельфанд был основателем, опорным стержнем целой цивилизации; познакомиться с ним означало предстать, пусть на минуту, перед судом этой цивилизации — а я отнюдь не самый достойный ее представитель. Это мне было не по силам.

По силам — рассказать о цивилизации Гельфанда как о социальном явлении. У нас на сайте регулярно всплывает вопрос: как гибнет интеллектуальная культура и как ее восстанавливать. Все очень просто. Гибнет со смертью людей вроде Гельфанда. А чтобы восстанавливать — нужно посмотреть на жизнь Гельфанда, и все станет понятно. Я нарочно не буду никому звонить, а расскажу только то, что у меня в голове, на память; из этого будет ясно, как осуществляется влияние таких людей даже на тех, кто не был с ними знаком.

Подробнее

Самое раннее, что я о нем знаю, я знаю от кузена моего деда — Израиля Абрамовича Брина. Он ученик и воспитанник Гельфанда (уверен: его знаменитый внук — Сергей Брин — одна из многочисленных ревербераций все того же «интеллектуального вируса Гельфанда»). Брин рассказал мне факт, о котором я не знал: у Гельфанда умер маленький сын — от лейкоза. Пытаясь смотреть на случившееся рационально, Гельфанд размышлял: что могло бы предотвратить беду? Биология в стране была в загоне — из-за Лысенко. Так бы и осталось, если бы личная трагедия не подтолкнула великого математика к тому, чтобы поглядывать в сторону биологии — он надеялся, что кто-то решит загадки болезней крови.

Последствия этого интереса невозможно переоценить: Гельфанд, продолжая делать свою великую математику (позже он получит за нее набор всех мыслимых международных премий), организовал в МГУ в 1962 году некий Биологический Семинар. Именно оттуда вышел цвет русской молекулярной биологии — десятки профессоров, которые сегодня руководят огромными лабораториями в США, Израиле и Европе.

Это важный момент для нашего разговора о современной российской науке. Лысенко истребил биологию в 1948 году — было пепелище. Но через 25 лет, в 1970-е годы, работы русских биологов стали появляться в Science и Nature. Очень хочется, чтобы те, кто думает, будто российские работы не печатают из-за заговора, почитали бы эти статьи — опубликованные, несмотря на «Железный Занавес»!

Мой отец студентом ходил на семинар, организованный учениками Гельфанда; и вот что важно: через третьи руки я с детства чувствовал на себе влияние его стиля. Папа часто задавал мне задачи, рассказывал о парадоксах, которые разбирали ученики Гельфанда — математики, взявшиеся за биологию. Это еще одна важная деталь: передача «научного вируса» в череде поколений, система самовоспроизводства.

Цивилизация Гельфанда определила судьбу целых областей мировой науки; но еще важнее: жизни тысяч конкретных ученых; жизнь нескольких факультетов МГУ; жизнь нескольких московских школ (как минимум, №57, где я учился, и таких известных, как №2, №43, №520), научных институтов и медицинских клиник.

Вот характерный пример. Профессор Елена Васильева — дочь близкого друга Гельфанда сегодня — один из ключевых исследователей и практиков лечения болезней сердца в Москве — рассказывала мне, как в 8 лет она занималась с Израилем Моисеевичем математикой. Гельфанд звонил Лене перед сном, и мог часами выяснять, как она усвоила формулы. Лена мне объясняла: «Есть хасидская притча. Реб Зося говорил: "Когда я умру, с меня не спросят — почему ты не был пророком Моисеем. С меня спросят: почему ты не был реб Зосей!" Я думаю, Гельфанд видел в каждом человеке его верхнюю планку, и был невероятно увлечен этим образом».

Надо сказать, ровно так живут все успешные западные люди — сталкиваясь с таким подходом, всегда чувствуешь этот драйв, эту ответственность за каждый прожитый день.

Когда Лена подросла, не было никакого сомнения, что учиться надо в физико-математической школе №2; этот выбор в 1962-1973 годы сделало целое поколение московской интеллигенции.Эта школа, на Ленинском проспекте, около универмага Москва (я имею счастье преподавать в ней сегодня) — на мой взгляд, самый поучительный пример того, что сделал Гельфанд в своей жизни.

Началось с того, что Владимир Федорович Овчинников, молодой директор этой, только что созданной школы, метался в поисках мастерской, в которой можно было бы устроить детям производственную практику: таково было требование тех времен — начало хрущевской реформы школ, с ее «трудовым воспитанием». Ничего не найдя, Овчинников решил — а не пойти ли в академический институт, благо их вокруг полно? Сунулся в ФИАН — и договорился. Дети начали паять платы для ЭВМ. К директору стали приходить академики, устраивать детей. «Взятка» была суровой: родитель должен был приходить к детям и сам что-нибудь им рассказывать. Возник альянс с мехматом МГУ. Так в школу попал Гельфанд — он привел туда сына.

Он немедленно создал в школе систему лекций, семинаров и зачетов.Он говорил:«Для человеческого интеллекта правильное отношение к математике играет такую же роль, как восприятие музыки, поэзии и других недоходных или малодоходных областей человеческой деятельности, поэтому я всегда старался, чтобы красота математики доходила и до тех людей, которые никогда в жизни больше заниматься ею не будут». Вместе с тем, он добился того, чтобы литература в школе была не хуже математики; музыка и биология были столь же важны. Выпускники Второй школы живут сегодня по всему миру — это ученые, писатели, музыканты, педагоги, политики, предприниматели.

А еще Гельфанд создал Заочную Математическую Школу при МГУ — через нее прошли 70 000 человек.

В 1989 году наука окончательно посыпалась, и Гельфанд уехал в США. Когда он занял постоянную позицию в университете Ратгерс, ему было 77 лет. Еще 19 лет плодотворной карьеры в математике, бесконечный поток наград и учеников. Я ни слова не написал про его математику, потому что ничего в ней не понимаю; но, говорят, ключевой особенностью его мышления была абсолютная всеохватность, междисциплинарность. Привожу выдержку из подробной статьи, которую газета New York Times посвятила памяти Гельфанда; российские центральные газеты и ТВ не издали ни звука по поводу его кончины: «Профессор Владимир Ретах из Ратгерс цитирует слова Владимира Арнольда об Андрее Колмогорове и его ученике, Израиле Гельфанде: «Представьте, что оба попали в неизведанную страну, где много гор. Колмогоров немедленно залезет на самую высокую гору. Гельфанд — начнет строить дороги».

Дороги и, думаю я, школы. Хотя там, куда он теперь попал, они нужны меньше чем здесь, нам. Но это отдельный разговор.

Читайте также

Комментировать Всего 9 комментариев

И это не только русскоязычная культура. В конце 60-х годов в  Москве оказалась британский математик Дуса МэкДафф - она приехала сюда с мужем, на год, и чтобы извлечь из этого какую-то пользу, попросила Гельфанда с ней позаниматься. Впоследствии она утверждала, что он научил ее думать, не только о математике - но и о математике тоже (она была вполне уже математиком, так что заявление сильное): “It was a wonderful education, in which reading Pushkin's Mozart and Salieri played as important a role as learning about Lie groups or reading Cartan and Eilenberg. Gel'fand amazed me by talking of mathematics as though it were poetry. He once said about a long paper bristling with formulas that it contained the vague beginnings of an idea which he could only hint at and which he had never managed to bring out more clearly. I had always thought of mathematics as being much more straightforward: a formula is a formula, and an algebra is an algebra, but Gel'fand found hedgehogs lurking in the rows of his spectral sequences!”

Мне очень нравилось объяснение Гельфанда, что математики занимаются математикой, чтобы постоянно оттачивать и содержать в форме свой мозг и свой мыслительный аппарат и как только возникает необходимость решить какую-нибудь проблему, то зовут математиков. Они ее быстренько (или не быстренько) решают и возвращаются к своим «ежедневным тренировкам головного мозга».

Мне посчастливилось быть знакомым с Израилем Моисеевичем, ходить в конце 80-х на его знаменитый семинар, выступать на нем с докладом (доклад был посвящен тому, как оптическая запись и персональные компьютеры повлияют на развитие цивилизации). Я помню, как после нескольких первых фраз моего выступления, Израиль Моисеевич повернулся к Анатолию Кушнеренко и спросил, надо ли продолжать эту чушь слушать дальше или прервать доклад сразу :) После мне говорили, что я побил рекорд, так как за все мое выступление Гельфанд прервал меня всего три раза :)

Израиль Моисеевич написал отзыв (сам написал, точнее – переписал) на мою диссертацию по размытым множествам.

Костяком моей первой фирмы «Параграф» были ученые из окружения Гельфанда (Губерман, Лосев, Дзюба, Кузнецов) и я помню, как и в каких словах Гельфанд дал им разрешение со мной работать.

Наши маленькие дети были примерно одного возраста и было очень смешно наблюдать, как Израиль Моисеевич серьезно обсуждает с моей женой все сопутствующие наличию маленьких детей проблемы.

Почему-то на ум пришло окончание стихотворения Давида Самойлова:

Был старик Державин льстец и скаред,

И в чинах, но разумом велик.

Знал, что лиры запросто не дарят.

Вот какой Державин был старик!

Видимо из-за слов «Разумом велик». Трудно придумать более точную характеристику Гельфанду.

Светлая ему память.

Степан, кстати...

напомнил про размытые множества... Объясни мне, недоумку, зачем эту теорию нам преподавали на экономическом ф-те? Причем серьезно, парни с мехмата... До сих пор не могу понять

Так я же привел мысль Гельфанда, что занятие любой математикой имеет только один практический смысл - развивает мозг. 

Правда, fuzzy set theory недостаточно сложна для этой цели. Лучше бы вам преподавали теорию струн :)

Кого - ее? Теории струн? Ну, наверняка, что-нибудь равнозаумное можно было бы найти

Потому что она, действительно, не слишком сложна, но вполне серьёжно важна для экономики.

комментарий Александра Звонкина

"Я сам активно контактировал с Гельфандом всего несколько месяцев, но он, как хороший футболист, "в одно касание" полностью изменил траекторию всей моей дальнейшей научной работы.

Но больше всего мне почему-то запомнилась такая сценка. Я провожал Гельфанда домой после семинара. Семинар закончился в 11, потом были разговоры в фойе университета, незаметно подступила полночь. В метро мы продолжали разговаривать о математике: казалось, этот старый человек совершенно неспособен уставать. Среди прочего он мне сказал: вам надо обязательно поговорить с таким-то (уже не помню с кем). Из метро выходили в полпервого ночи. Мне надо было ещё довести Гельфанда до дома, потом вернуться обратно и успеть на последний автобус. Я уже нервничал, а Гельфанд стоял и рылся в карманах. Потом спросил: "Послушайте, у вас нет двушки?" -- "Вы хотите кому-то позвонить?", -- изумился я. "Но ведь я же вам сказал, что вам нужно поговорить с таким-то!", -- ответил он довольно резко. Потом раздражённо махнул рукой, и мы пошли дальше. Видимо, за всю жизнь он так и не смог смириться с тем, что не все люди вокруг такие, как он, и не готовы немедленно брать быка за рога, как только в голову пришла какая-нибудь идея".

А как вы думаете, почему он уехал?

Вопрос не праздный - в других блогах мы обсуждаем современное состояние науки в России, зачем она нужна России, и что нужно сделать чтобы у страны было будущее измеряемое не только в миллиардах кубометров экспортного газа. 

 

Новости наших партнеров