Философия наблюдаемого

Писатель Зиновий Зиник, близко знавший Александра Моисеевича Пятигорского в Лондоне, о кончине философа, востоковеда и эссеиста 25 октября 2009 года

Фото предоставлено автором
Фото предоставлено автором
Александр Пятигорский и Зиновий Зиник в лондонском метро. 1980 г
+T -
Поделиться:

Чуть ли не 30 лет жизни в Лондоне Пятигорский был моим близким соседом. Близким — прежде всего, в прямом, географическом, смысле. Когда я бывал на «Би-би-си», то заходил каждую неделю к нему под вечер в университет по соседству, в здании Сенат-хаус, на Рассел-сквер. Там замечательно было под головокружительный разговор выпить с ним водки со случайной закуской: от колбасы до шпрот (этой диете он не изменял до конца жизни) в его кабинете на кафедре востоковедения. В начале 80-х годов он уговорил мою семью перебраться из Камдена к нему в южный Лондон: подросла наша дочь, и там была хорошая государственная школа для девочек. И мы стали соседями в буквальном смысле: он заходил чуть ли не каждый вечер «на дринк». В те годы он много говорил о боге своей юности — Гурджиеве, и я страшно горд тем, что придумал название его книги «Философия одного переулка». Это — книга о меняющихся маршрутах философствующего детства. Книга была издана впервые в нашем кооперативном лондонском издательстве «Русская рулетка» (вместе с Севой Новгородцевым, Игорем Померанцевым и Машей Слоним), и Пятигорский стал соседом и в интеллектуальном смысле.

В конце 80-х я перебрался обратно с южного берега реки на северный, обратно в Камден, а через пару лет и он поселился с женой Людмилой в Блумсбери, то есть снова стал нашим соседом — на расстоянии нескольких автобусных остановок. Мы периодически встречали Новый год вместе. И каждый раз под непрекращающийся разговор. Александр Моисеевич — замечательный собеседник: в том смысле, что он умел угадать нетривиальный угол зрения на то, что ты сам так долго считал в себе совершенно банальной стороной твоей жизни. Он переписывал у тебя на глазах твою жизнь в увлекательный роман. С парадоксальной при этом, философской, подкладкой. И делал это так, что у тебя возникает иллюзия: это ты сам про себя придумал. И поскольку его философия произрастает и живет исключительно через разговор, он придумывает не только тебя, но и себя самого. Он со всеми одинаков и при этом разный: отсюда так часто слышались обвинения в его сторону о предательстве заветов друзей. Для Пятигорского не существовало «заветов» — он жил в настоящем, и поэтому заветы творились на ходу. Он был для каждого близким соседом и в духовном смысле: он никогда не навязывал тебе своего собственного мышления, но и требовал полной свободы собственного хода мысли. И с точки зрения буддиста он нашим близким соседом и остается.

Еще неделю назад Пятигорский был в Париже на пробных съемках в новом фильме его старого друга Отара Иоселиани. Он неожиданно скончался в своей лондонской квартире, по соседству, в ночь с субботы на воскресенье 25 октября, от сердечного приступа — не столь неожиданного, как казалось посторонним, потому что лет десять назад был первый сигнал. «Не делайте из меня инвалида», — этой фразой отвергались попытки серьезного лечения. В связи с этим и возник тогда нижеследующий скетч о Пятигорском — десятилетней давности:

«Профессор Пятигорский возникает и исчезает из нашей жизни совершенно непредсказуемым образом. В последний раз я видел его несколько месяцев назад, когда он восстанавливал здоровье после мистической сосудисто-сердечной атаки. Для скорейшего восстановления здоровья врачи настоятельно рекомендовали строжайшую диету и свежий воздух. Когда я вошел в комнату, сеанс соблюдения диеты был в полном разгаре. До такой степени, что я едва смог разглядеть лицо профессора, окруженного обожателями, учениками и домочадцами: вся комната была окутана плотным облаком сигаретного дыма. Протягиваясь наугад сквозь эту дымовую завесу, рука Пятигорского ловко выхватывала бутылку датской водки (самая дешевая из качественных водок, с подтекстом из слов принца Датского: "Пить или не пить?"). Это диетическая водка закусывалась разными, не менее диетическими, продуктами питания: на столе разложен был холодец из йоркширских свиных ножек, сало российское, колбаса польская, килька балтийская. Лечение состояло в систематической ротации рюмки водки, кильки, сигареты.

Обсуждали русское название новой философской работы профессора, где по-английски было слово "observation". Поскольку слово "обзервация" на слух по-русски известно с чем ассоциируется, я предложил два переводных варианта: "философия наблюдения" или, еще лучше, "философия наблюдаемого", потому что речь шла именно об объекте наблюдения как мыслительном процессе. Что-то вроде: я наблюдаю, значит, я существую. Я задал тут же классический вопрос: "А существует ли объект наблюдения, когда мы его не наблюдаем? " И второй вопрос: "Существует ли наблюдающий, если перед ним нет никого объекта наблюдения?" С глаз долой — из сердца вон? Более того, рассуждаем ли мы с точки зрения наблюдателя или же наблюдаемого? Особенно, когда речь идет о мышлении с точки зрения выпивающего. При полном, конечно же, соблюдении диеты. Дело в том, что от количества водки и мелькания закусок мое зрение приближалось к наблюдаемому мной видению профессора Пятигорского, страдающего врожденным косоглазием.

Разговор все сильнее уклонялся в сторону, а Людмила, супруга Пятигорского, все чаще и дольше исчезала на кухне, чтобы вынести гостям все новые и новые диетические объекты, вроде бараньей похлебки. В очередной раз вернувшись к столу, она сказала, что у меня репутация замечательного рассказчика. Она в нее верит, но не может подтвердить, потому что самое замечательное я, наверное, рассказываю именно тогда, когда она исчезает на кухне. Я не стал ее разубеждать, поскольку понял, что есть, наверное, два Зиника: один — гениальный рассказчик, который существует только в сознании жены Пятигорского на кухне, а другой Зиник — за столом, выпивающий под философию наблюдаемого Пятигорского, постепенно превращающегося в Шестигорского, Семигорского, Восьмигорского... Невозможно логически доказать, что Пятигорский на свете — один-единственный. Пятигорских много, и все они уникальны. Но по соображениям удобства, стоит принять на веру, что все они — все тот же Александр Моисеевич. Существует ли он для нас объективно? Ответ тут состоит в следующем: если ты любишь человека, то он присутствует в твоей жизни постоянно, объективно или субъективно».

Комментировать Всего 2 комментария

"Если ты любишь человека, то он присутствует в твоей жизни постоянно, объективно или субъективно", - именно так и время это ощущение не стирает. Так мало осталось людей про которых так ясно и четко понятно, что вот не успел ты хоть краешком прикоснуться и эту ощущабельную брешь ничем не залатать. Тысячу раз говорила себе, что нельзя откладывать такие знакомства и ...... Очень обидно и горько. Светлая память!

 Фамилию Пятигорский я впервые услышал от Мераба Мамардашвили в конце 78 года. Он назвал его величайшим философом 20 века. 

Очень печальное известие. Светлая память!