Мир глазами двадцатилетних

9 ноября исполняется 20 лет со дня падения Берлинской стены. Ровесники события — Тигран, сын Самвела Аветисяна, и две Лизы, дочери Василия Бычкова и Стаса Жицкого, — написали эссе о себе, о России и о том, как изменился мир за эти 20 лет. А их родители прокомментировали работы своих детей. Полностью мы публикуем эссе победителя нашего маленького импровизированного конкурса, Тиграна Аветисяна. Эссе двух других участниц полностью можно прочесть в блогах их отцов, Василия Бычкова и Стаса Жицкого

Фото: Лиза Жицкая
Фото: Лиза Жицкая
+T -
Поделиться:
Подробнее

Европейский банк реконструкции и развития вместе с газетой The Financial Times придумали конкурс для двадцатилетних на лучший очерк, рассказывающий об авторе в контексте глобальных перемен, случившихся после падения Берлинской стены. Как жили молодые все эти годы, когда новый порядок еще не укоренился, что считали для себя важным, а что нет, какие изменения приветствовали, а какими возмущались — обо всем этом нужно рассказать в заметке размером не более 1500 слов, а также поделиться своими надеждами, ожиданиями и тревогами по поводу будущего. При этом участникам предоставляется полная творческая свобода, никаких специальных требований организаторы не предъявляют. Главное — придерживаться заявленной темы.

Проект «Сноб» предложил детям членов клуба, родившимся в самом конце 1980-х годов, тоже попробовать написать такие очерки и при желании отправить их на конкурс. На предложение откликнулись трое — сын Самвела Аветисяна Тигран, Лиза Бычкова, дочь Василия Бычкова и Лиза Жицкая, дочь Стаса Жицкого.

Тигран Аветисян

Фото: Самвел Аветисян
Фото: Самвел Аветисян
Тигран Аветисян

За окном утреннее октябрьское солнце холодно просачивается в вагон тихо едущего поезда. Суббота. Рядом никого нет, я сижу один, любуюсь пейзажем из окна. С каждым километром природы становится больше, а города меньше: бетонно-серые дома постепенно превращаются в осенне-желтые листья. В голове мысли проносятся примерно с той же скоростью, что мчится поезд — одна сменяет другую, не дав предыдущей развиться. В это самое время в вагон заходит контролер, женщина лет тридцати в новой темно-синей форме, на груди логотип железнодорожной компании. Быстро осмотревшись и поняв, что в вагоне я один, она направляется ко мне. Я успеваю заметить под логотипом значок с именем Svetlana, написанным латинскими буквами.

— May I see your ticket please? — со слегка заметным русским акцентом говорит контролер.

Я достаю билет из заднего кармана джинсов и думаю, стоит ли, шутки ради, ответить ей на русском. Пока я соображаю, билет оказывается у женщины, она ставит на нем штамп и уходит. И я решаю продолжить осмотр окрестностей из окна поезда.

А когда-то бывало и по-другому. Типичная питерская зима. В троллейбусе советского производства уличная температура, а может, даже и холоднее. Обогреватели здесь отказались работать много зим назад. В другом конце троллейбуса с пассажирами возится сутулый пожилой человек в осевшем изношенном пальто с красной повязкой на руке. Зрелый возраст мешает контролеру — замедляет процесс сбора с только что вошедших людей денег, и у меня с отцом есть время подумать, что нам делать дальше. В кармане десять рублей на двоих — хватает ровно на два билета. Тем не менее мы решаем дойти до дома пешком, а десять рублей потратить на что-нибудь съедобное. Оказавшись на улице, мы подходим к первому же киоску и тратим деньги на две пачки сухариков. Впереди семь остановок — около получаса ходьбы. Мне лет десять, и, несмотря на погоду, очень приятно побыть с отцом наедине и поговорить о чем-нибудь серьезном. Тогда он был без работы, точнее, работа была, но денег не приносила, и в тот вечер мы как раз возвращались из издательства, где он помогал писать книгу о вине. Разговор, кажется, начался со школы и успехов в учебе.

Поезд остановился в часе от Лондона, в маленьком городке Кент. Я спешу на свадьбу двух мужчин — к приятелю по Сен-Мартинсу. Он выходит замуж за одного из выпусников университета, дизайнера из Техаса. Приглашено много гостей, все одеты по последней моде, многие, как позже выяснилось, тоже занимаются фэшном или как-нибудь с ним связаны. На свадебном банкете меня сажают за стол с очень разговорчивым и, видно, уже чуть-чуть подвыпившим мужчиной. Выясняется, что он музыкант и в 90-м был на гастролях с оркестром в тогда еще советской Москве. Он рассказывает, как они решили устроить мини-концерт прямо на Красной площади. Отыграть им удалось только одну композицию.

— The KGB stopped us! They wouldn't let us play! — чуть ли не крича, рассказывает возбужденный англичанин и добавляет: — How could you stand it? There was no freedom.

Я отвечаю, что мало помню то время: СССР распался, когда я был совсем маленьким. Все мои знания про социалистический строй были получены на уроках истории в школе, или из телевизора, или от родителей. Англичанин, ожидавший более развернутого ответа, заметно расстроился. Я решаю не огорчать его еще больше, говоря, что Россия не сильно изменилась с момента его последнего визита, что чувствуется сразу же по прилете в Домодедово, в очереди на паспортном контроле. Причем сам я тут же понимаю неуместность собственного замечания: сам я за границей, у меня есть возможность обучаться вдали от родины, да и вообще, о грустном на свадьбах говорить не принято.

Сухарики закончились, все, что осталось, — несколько крошек и упаковка. По проезжей части, мокрой от снега, медленно, испугавшись погодных условий, едут машины. Уличные фонари вместе с автомобильными фарами освещают нам дорогу.

— Папа, а когда жить было лучше? — спрашиваю я, проходя мимо последней остановки.

— Трудно сказать... Свободы нет, есть беззаконие. 

Самвел Аветисян

   Я в молодом в возрасте, в том возрасте, в котором сейчас Тигран, за собою частенько замечал, что похожу на своего отца. И теперь, когда отца нет, понимаю, что я его идеально точная копия. Когда я все это проецирую на Тиграна, справедливо полагая, что я в нем продолжаюсь, то прихожу в некоторое замешательство, понимаю, что он совсем на меня не похож, он антипод, мы яблоки, лежащие поодаль друг от друга. Но, наверное, это оттого, что мы продукты разных времен: я и мой отец жили в одной системе, а он живет уже в другой. Я себя в нем вообще никак не вижу, часто его не понимаю, мы из разных миров. Но именно этим он мне очень интересен: как другая личность, как человек с иной планеты. И я даже испытываю гордость за него.   

Лиза Жицкая

Фото: Лиза Жицкая
Фото: Лиза Жицкая
Лиза Жицкая

Не помню, чтобы в детстве я чувствовала себя в чем-то ограниченной, чтобы мне чего-то не хватало.

<...>

Да, я пессимист. Вот, говорят, к нам пришла демократия, но от обычных смертных ничего не зависит, за всем стоит государство. Это, конечно, мое обывательское мнение. Кого оно интересует? Особенно у нас. Может быть, где-то все по-другому? Вряд ли. На днях приезжала приятельница из Голландии. Все то же самое — веры в демократию нет и там.

Стас Жицкий

   Если моя дочь считает, что в 89-м ей жилось не хуже, чем сейчас, значит мы с ее мамой, бабушкой и ныне уже покойным дедушкой тогда постарались устроить ей неплохую жизнь. Что вовсе не означает, будто окружающая среда этому способствовала. Маленькой девочке никто тогда не объяснял (и правильно делали), чего стоили ее дедушке регулярные поездки за границу с жалкими командировочными деньгами, на которые надо было одеть большую многодетную семью. Маленькой девочке никто не говорил, что жить ввосьмером в одной квартире (хоть бы и пятикомнатной) — это неудобно. Маленькую девочку кормили обедами, не рассказывая, сколько сил и времени ушло на то, чтобы достать хоть какие-то продукты. Девочке шили красивые платья, потому что в магазинах нельзя было купить даже не очень красивые, а можно было только ужасные. Собственно, семья и занималась тем, что посильно улучшала собственный маленький мир, а миру большому до семьи дела не было. И теперь нет. Однако теперь есть возможность если не изменить мир вокруг, то сменить его на другой, пусть тоже не идеально демократичный, но чуть более комфортный и чуть более человечный. Страхи и стены будут всегда. Просто сейчас мы можем выбирать: какой страх нам менее страшен и какая стена нам милее.   

Лиза Бычкова

Фото: Василий Бычков
Фото: Василий Бычков
Лиза Бычкова

...Cобытия 1989 года — события не нашего поколения. Когда я появилась на свет, я приняла все таким, какое оно есть. И не было в этом мире ни зла, ни добра. Этот мир просто был. Для меня он начинается сегодня, в эти дни, когда то, что происходит вокруг, начинает жить вместе со мной и моими мыслями.

<...>

Василий Бычков

   Поколение 1989 года — дети перемен! Необходимо было не только защитить их от хаоса окружающего, но и дать им свободу. Во многом от самих родителей зависит само желание детей жить полной жизнью и не останавливаться, а идти вперед, открывая новые возможности. Пара толчков от родителей в правильном направлении, доверие и вера — и шарик летит. Шарик улетел, но он обязательно вернется!

Мне бы хотелось, чтобы наши дети в первую очередь не спешили, делали правильные выводы и были смелее в их собственной жизни.

Папа   

Комментировать Всего 6 комментариев

Я в молодом в возрасте, в том возрасте, в котором сейчас Тигран, за собою частенько замечал, что похожу на своего отца. И теперь, когда отца нет, понимаю, что я его идеально точная копия. Когда я все это проецирую на Тиграна, справедливо полагая, что я в нем продолжаюсь, то прихожу в некоторое замешательство, понимаю, что он совсем на меня не похож, он антипод, мы яблоки, лежащие поодаль друг от друга. Но, наверное, это оттого, что мы продукты разных времен: я и мой отец жили в одной системе, а он живет уже в другой. Я себя в нем вообще никак не вижу, часто его не понимаю, мы из разных миров. Но именно этим он мне очень интересен: как другая личность, как человек с иной планеты. И я даже испытываю гордость за него.

Борис Акимов Комментарий удален

Если моя дочь считает, что в 89-м ей жилось не хуже, чем сейчас, значит мы с ее мамой, бабушкой и ныне уже покойным дедушкой тогда постарались устроить ей неплохую жизнь. Что вовсе не означает, будто окружающая среда этому способствовала. Маленькой девочке никто тогда не объяснял (и правильно делали), чего стоили ее дедушке регулярные поездки за границу с жалкими командировочными деньгами, на которые надо было одеть большую многодетную семью. Маленькой девочке никто не говорил, что жить ввосьмером в одной квартире (хоть бы и пятикомнатной) — это неудобно. Маленькую девочку кормили обедами, не рассказывая, сколько сил и времени ушло на то, чтобы достать хоть какие-то продукты. Девочке шили красивые платья, потому что в магазинах нельзя было купить даже не очень красивые, а можно было только ужасные. Собственно, семья и занималась тем, что посильно улучшала собственный маленький мир, а миру большому до семьи дела не было. И теперь нет. Однако теперь есть возможность если не изменить мир вокруг, то сменить его на другой, пусть тоже не идеально демократичный, но чуть более комфортный и чуть более человечный. Страхи и стены будут всегда. Просто сейчас мы можем выбирать: какой страх нам менее страшен и какая стена нам милее.

Поколение 1989 года — дети перемен! Необходимо было не только защитить их от хаоса окружающего, но и дать им свободу. Во многом от самих родителей зависит само желание детей жить полной жизнью и не останавливаться, а идти вперед, открывая новые возможности. Пара толчков от родителей в правильном направлении, доверие и вера — и шарик летит. Шарик улетел, но он обязательно вернется!

Мне бы хотелось, чтобы наши дети в первую очередь не спешили, делали правильные выводы и были смелее в их собственной жизни.

Папа

Спасибо «Снобу» за вовлечение детей. Мне кажется, что это важно. Так приятно читать. Радуюсь за Лизу и завидую белой завистью одновременно. Новое поколение — новое дыханье, а то бы все протухло. Добавлю только, что подросток этот прыщавый — очень противный, мало кому симпатичный, да и опасный парень, родства не помнящий, необразованный, с ним уже не справиться, больно дик и груб. А приводить его в чувство, наотмашь по мордасам, может посчастливиться им. И там уж одной всеобщей любовью не поможешь. Работать надо будет серьезно и тяжело.

Самвел, скажи, а как тебе отрывок про свадьбу? Наверное, с учетом твоей позиции - такое вызывает непростые чувства?

Борис, если ты внимательно слушал ток-шоу, я там высказывал мысль, что гомофобия неизбежно будет изжита естественным образом, когда на смену хмурым и безнадежным отцам-ретроградам придут их свободные дети. И оттого позиции наши ясные и сын у меня вызывает не простые, а особые чувства гордости! Кстати, он сначала в знак солидарности хотел заменить в эссе однополую свадьбу на традиционную, но посчитал, что я ему отец, но искренность дороже...