Колонка

Николай Усков:
Невзорову: о чести девушки

13 апреля 2015 11:08

Забрать себе

Недавно Александр Невзоров открыл публичную полемику по поводу музы истории Клио. По выражению Александра Глебовича, не первое уже тысячелетие мраморный подол этой особы задирают все кому не лень с известной и, увы, весьма примитивной целью. Кажется, девушка обслужила такое количество самых гнусных монстров, что репутация ее безвозвратно погибла. Но значит ли это, что Клио сама виновата в похабных желаниях, которые возникали у оприходовавших ее товарищей?

Истории как науки не существует, утверждает Невзоров, поскольку история лишена главного критерия научного знания, а именно проверяемости опытом. Смысла в ее изучении не больше, чем в чтении беллетристики. Действительно ценная память человечества отжата в естественно-научных дисциплинах. Остальное — количество пуговиц на мундире Бонапарта или форма его ботфорт — это, конечно, мило, но не имеет никакого значения для развития вида homo sapiens.    

Невзоров говорит: «Хотел бы я посмотреть на трилобита, которому для того, чтобы развиться, нужно было бы постоянно вспоминать какого-нибудь аномалокариса или какую-нибудь еще более раннюю кембрийскую органическую живность. Это совершенно необязательно».

По мысли нашего уважаемого автора, единственный практический смысл истории, то, для чего она собственно издревле существует, — это обслуживание интересов власти:

«Что скрепляет нацию лучше всего? Лучше всего нацию скрепляет злоба. Где ее брать? Одно время думали, что хорошим станком для производства злобы будет религия и церковь. Но, во-первых, религию и церковь накладно содержать, они все время клянчат недвижимость, их нужно обвешивать бижутерией, они скандалят, а злобы, такой объединяющей матерой злобы, нет. И поэтому есть исторические недра, из которых злобу можно качать, как нефть».

Александр Глебович, действительно, поднял очень важный вопрос: зачем на самом деле существует история, в чем практический смысл знаний о прошлом для тех людей, которые не оказались на вершине власти, а потому не способны извлечь выгоду из оболванивания миллионов всевозможными историческими мифами. 

С простецами более-менее все понятно, объясняет Невзоров. Им история нужна для того, чтобы чувствовать себя сильнее: они, эти неудачники, через исторический миф ощущают себя частью великой стаи — непобедимого народа, который всех лучше, сильнее и народнее. Смотрясь в зеркало истории, наш неудачник преображается в прекрасного витязя на белом коне, содрогается в оргазме упоительного самообмана и так, незаметно, становится послушной биомассой, из которой власть потом добывает «лагерную пыль», «пушечное мясо» или свой рейтинг.

Удел простецов, увы, быть топливом для лимузина, в котором комфортно развалились совсем другие люди. Но нам-то с вами зачем история, нам, которые не неудачники, которым есть чем гордиться, кроме подвига пращура, огревшего дубиной чужого пращура, из соседнего племени? Мы не хотим быть биомассой и даже, по-видимому, ею не являемся.

Тем более что пассажиры лимузина — давно не такие людоеды, как их предшественники, и милостиво разрешают жалким 15-20% сдохнуть не в топке лимузина, а естественной смертью на даче в Жуковке или даже в тосканском поместье. Нам, критически мыслящим индивидам, история не нужна, утверждает Невзоров. Для комфортной жизни в Жуковке, да хоть в Сызрани, достаточно очищенного от вранья и избыточной лирики опыта человечества, собранного естественно-научными дисциплинами. Вот та история, которой довольно Невзорову. Остальное предоставьте простецам — для самоутешения и самовозвеличивания, а господам из лимузина — для одурачивания этих простецов.    

Так нужна ли история оставшимся 15–20 процентам? Ответ очень простой. Во-первых, история — это интересно. Ее отцом считают Геродота, который написал первую «Историю» в V веке до н. э. Он не тщился открыть какие-либо законы исторического развития, выработать научный аппарат этой дисциплины, он просто рассказывал занимательные и поучительные байки из прошлого. В конце концов этимологически греческое слово «история» связано с важнейшим свойством человека — его любопытством и происходит от глагола «узнавать», «расспрашивать», «исследовать», «изучать». Тяга к познанию естественна и непреходяща и, кстати, свойственна тем самым пятнадцати-двадцати процентам. Согласно статистике, около 20% населения Земли (и только!) заходят на вторую страницу в поисковике Google. 80% довольствуются первой.

Черт его знает почему, но мне интересно, что Екатерина Великая любила вареную говядину с подливой из клюквы и соленые огурцы, а своего фаворита, графа Григория Орлова, называла Гришефишенькой. Какую практическую пользу несут эти знания? Никакой. Это просто инстинкт нашего вида — тот же инстинкт заставил Христофора Колумба с маниакальным упорством требовать от португальского короля денег для исследования западного пути в Индию. Король Жуан II задал вопрос: зачем? Ведь Индия на востоке. Зачем плыть на запад? Жуан II не подозревал, что именно в тот день, когда он отказал Колумбу, решался вопрос о будущем не только всего мира, но и непосредственно Португалии. Фердинанд Арагонский и Изабелла Кастильская, испанская королевская чета, выделившая деньги Колумбу, оказалась предприимчивее и любопытнее. Не удивительно, что скоро великая Португалия — первая могущественная морская держава Европы — была поглощена Испанией.

Одним словом, с любопытства в этом мире начинается многое, если не все. И не стоит от него отказываться ради утилитаризма. Бог весть, куда нас приведет это любопытство. Может быть, в Америку, а может, мы просто хорошо проведем время.

Я согласен с Александром Глебовичем, что практический опыт человечества обобщен в физике, химии, медицине, других естественно-научных дисциплинах. Но давайте не будем забывать, что эти науки возникли не сами собой, а в результате длительной ментальной эволюции, причем эта эволюция охватывала не весь земной шар, а сравнительно компактный его регион — Западную Европу. Почему исламская цивилизация, которая до XIII века была много динамичнее и успешнее западной, вдруг проигрывает ей и постепенно уходит на периферию истории? Почему первая школа, даже не университет, была основана в России только в 1687 году? А в Англии в том же 1687 году Исаак Ньютон опубликовал свой фундаментальный труд «Математические начала натуральной философии», в котором сформулировал закон всемирного тяготения и три закона механики? Что с нами не так? Что не так с исламской цивилизацией? Другими некогда передовыми регионами мира? Почему в Европе стало возможно формирование запроса на «натуральную философию» Ньютона, а в России столетиями не возникало даже потребности в изучении хотя бы греческого и латыни?  

Эти вопросы заставляют нас выдвинуть на первый план именно науки о человеке или гуманитарные науки. В них следует искать ответы на все эти «почему». Да, эти науки не похожи на естественно-научные дисциплины, у них иные методики верификации фактов и построения концепций, но они, как ни крути, старше, и именно их развитие в Западной Европе сделало возможным появление естественных наук. История и философия — колыбель нашей мыслительной технологии, ее первый университет. Физика вышла из метафизики, как математика — из музыки, а история — из занимательных анекдотов. Культ знания, столь важный для нашей цивилизации, невозможно представить себе без культа книги, главной книги — Библии. Религия обожествила знания задолго до того, как эпоха Просвещения найдет поводы для этого за пределами собственно веры.

Неслучайно исторически европейские университеты — это религиозные корпорации. Отсюда характерные плащи и шапочки студентов и профессуры, которые напоминают священнические. Слово «клерк» — им в новоевропейских языках обозначают служащего — не что иное, как латинское «клирик». Важнейший инструмент интеллектуала — очки — были созданы для богословов, юристов и историков. Время «очкариков» начинается в XIII веке и, как многое в этом мире, начинается в Италии. Именно тогда знание становится силой в прямом смысле слова и возносит на вершины мира безродных ученых. Без этой предыстории мы не поймем ни природы первой значительной естественно-научной революции, связанной с Галилеем и Коперником, ни последующего триумфального расцвета европейской науки. Еще и в XIX веке ученые нередко продолжали писать на главном сакральном языке западного мира — латыни.

Функция истории в обществе варьировала от эпохи к эпохе. Христианство превратило историю в священное знание, поскольку ее начало и конец заключены в божественной воле. Таким образом история людей была вписана в божественную от сотворения мира до Страшного суда. Без этой сакрализации истории, существенно поднявшей ее статус в системе знаний, трудно представить и зарождение научных подходов к исследованию прошлого. Поиск исторической истины отныне освящала задача обнаружения и корректного истолкования божественного замысла, явленного в событиях прошлого и настоящего.

Примерно тогда же, когда Ньютон заканчивал свои «Математические начала», бенедиктинский монах Жан Мабильон опубликовал эпохальную работу De re diplomatica. Этот труд заложил основы современной критики источников. Год выхода книги Мабильона — 1681 год — можно считать началом науки «история».  

Выработка научного инструментария постепенно очищала историю от мифов, благочестивых фантазий и произвольных толкований. Тем не менее история была и остается зеркалом, весьма кривым, тусклым и поврежденным, в которое люди смотрятся из своего времени и видят только то, что им интересно или нужно. А нужно им бывает разное, и историческая правда среди этого «нужно», увы, не главное.

Русские в массе своей до сих пор предпочитают жить в пространстве мифа. Напластования романтических фантазий, злонамеренной лжи, фальсификаций, собственно, и составляют сегодня российскую историю. Десятилетиями она писалась в основном с одной целью: представить торжество самостийного тоталитаризма единственным смыслом всего тысячелетнего развития страны. В свою очередь простецы черпали в величии предков, иногда сомнительном, утешение в своем бездарном и бессмысленном существовании.

Беда в том, что в России до сих пор не появился другой заказчик истории, кроме государства и униженного народа. Кажется, история нам нужна исключительно для самоутверждения и самовозвеличивания, а не для самопознания и самообъяснения. По сути, наши исторические запросы остались где-то в XIX веке.

После катастрофы Второй мировой войны, на фоне разочарования в идее государства и нации, в Западной Европе стал формироваться новый запрос на историю, не вовлеченную в политику, не лечащую глубоких национальных ран, а рассказывающую, wie es eigentlich gewesen sei («как это было на самом деле» — Леопольд фон Ранке). Именно тогда на смену национальной истории пришла история цивилизации, культуры — выбор нового ракурса зафиксировали исследования основателей французской школы Анналов, которая по сей день определяет лицо мировой историографии.  Цари и герои переселились в костюмированные сериалы, ученых же захватила история сознания, ментальности, история «безмолвствующего большинства» (А. Я. Гуревич). Неудивительно: интеграционные процессы эпохи глобализации смещали исследовательский фокус с национального на наднациональное, сквозное, эпохальное.

Сначала «умер» Бог — Ницше сформулировал этот тезис в 1881–1882 годах. Затем «умерла» Нация. Это случилось в 1945 году вместе с падением режима, который довел национальную идею до ее логического предела: уничтожить сразу или постепенно всех ненемцев. Наконец, в 1991 году с крахом Советского Союза «умер» Класс.

За годы свободы мы  изрядно подзабыли, что когда-то в отечественной историографии именно классовая борьба мыслилась двигателем истории навроде Бога, нации или государства. Что осталось после «смерти» всех этих конструктов? Человек и его сознание. Неслучайно современных исследователей волнует прежде всего становление и самоопределение личности, глубинные мотивы ее поведения. Мы адресовали прошлому новые вопросы и вдруг услышали то, что прежние поколения исследователей принимали за фоновые шумы. Никогда одна из главных наук о человеке не была такой человечной, как после Второй мировой войны. В ней (хотя не только в ней) формировался новый «дух времени».

Мировой тренд — глобализация, вытеснение всех конфессиональных и национальных различий в музей, ресторан и фольклорный театр. Социально-рыночное хозяйство и общество потребления существенно сгладили и имущественные противоречия. Современный успешный человек идентифицирует себя скорее через профессию и образ жизни, чем через предопределение своей национальной, конфессиональной или социальной принадлежности.        

Этот тренд пока еще шокирует отсталые регионы мира, вроде исламской пустыни или великой русской равнины. Но перемелет и их. И мы в России тоже когда-нибудь дорастем до запроса на новую историю, не вовлеченную в политику, не лечащую глубоких национальных ран, а рассказывающую, wie es eigentlich gewesen sei. Просто так, потому что интересно, важно для самообъяснения и самопознания и в конечном итоге для моделирования нашего настоящего и будущего. Путешествуя в пространстве, мы лучше понимаем себя через сравнение с инаковым. Путешествие во времени — еще один способ авторефлексии, осознания природы и содержания наших ценностей.

5 комментариев
Сергей Федулов

Сергей Федулов

Совецкий Союз и перворот большевиков - разрыв в ткани истории России и соотносится к России как Убийца к Убитому. РФ - ещё не "Россия". Разумеется, история -наука , пусть и гуманитарная и другая, но она точно так же проверяема в значительной степени. как и физика. Против большевицкого варварства существуют ТОННЫ "медицинских фактов" -от 20% голосов, набранных ими в Учредительном Собрании, ими разогнанном, до расписок в получении денег, тщательно хранящихся в архивах ФРГ и так далее и так далее. Разговоры об "обслуживании власти историками" - отражение жалкого совецкого морального релативизма. Когда уже собственные преступления и отвратительные практики отрицать невозможно, говорим, -"А ЧТО, - У ВСЕХ ТАК". Нет, не у всех. Только у вас, Господа с большевицкой группой крови. 

Сергей Мурашов

Сергей Мурашов

Как говорится теперь, "+100500".

А так-то - и про физику с химией можно рассказать все то же, что и про историю...

Но главное как раз - в том, что дело тут не в истории.

А в том, продолжим ли мы искать свое русское место в мире, где этого места уже нет, или осознаем это.

Сергей Кучеров

Сергей Кучеров

Предлагаю: давайте, для начала, попробуем просто очистить историю от вранья. Ну, как минимум, верхние два слоя снимем. Ну, хотя-бы перестанем прикладывать те куски, которые уже отвалились... А потом можно будет поговорить о том, кому история нужна, а кому - нет. 

Михаил Аркадьев

Михаил Аркадьев

Если не решить, нужна история, или нет, то незачем ее очищать от вранья. Потребность такой очистки может быть только СЛЕДСТВИЕМ осознания необходимости истории, но не наоборот. 

Александр Шевцов

Александр Шевцов

Никогда не думал, что можно поставить вопрос таким образом... Нужна ли история?

Пока он не был поставлен, все казалось очевидным - а как еще? Но вот нашелся парадоксальный ум и все рассыпалось... Нужна кому и для чего? Усков говорил, что заказчики истории - государство и униженный народ. Про государство - очевидность.

Кто тот народ, которому нужна история? Скольким процентам от всей массы народа она нужна?

Тех, кому нужна, очень мало. При этом части нужна, чтобы решать какие-то вопросы с государством. И уж совсем крошечному проценту - чтобы не потерять гордость. Да и себя самого...

 

Оставлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи

Войти Зарегистрироваться

Новости наших партнеров