Болеть нельзя играть: почему сцена иногда сильнее температуры

Виктория Мустафина, актриса, режиссёр 

Зритель чаще всего видит актера в самый удобный момент — на поклонах. Свет, аплодисменты, улыбка, цветы. В этот момент легко поверить, что театр устроен из вдохновения, красивых жестов и счастливых финалов. Но мы тоже болеем, ноем, грустим, впадаем в депрессию и лень. Испытываем слабость, получаем травмы. Тогда почему же все равно выходим на сцену — с температурой, с душевной болью, иногда почти без сил?

Ответ прост: правило «шоу должно продолжаться» — не красивая фраза, а встроенный актерский ген. В нас будто заранее закодирована инструкция на случай чрезвычайной ситуации: заболел — иди на сцену. Грустно — иди на сцену. Разводишься — иди репетируй, а потом все равно иди на сцену. 

В нашем деле есть негласный закон: сцена — профессиональный антибиотик. Как только переступаешь порог театра, организм мобилизуется. Адреналин, свет софитов, энергия зала — все это на два часа дает тебе лекарство почти от всего. Боль отступает, жар перестает быть главным событием вечера.

Однажды мне пришлось выходить на сцену со сломанными ребрами. Почти как в кино: упала, очнулась — минус два ребра. Спать можно только сидя, дышать — осторожно, чихать и смеяться запрещено природой. А в спектакле мой первый выход был на специальном подвесе: он символизировал прилет героини. Мы играли премьеру «Мэри Поппинс», у меня главная роль — какие там ребра? Каждый вдох резал кинжалом. Но Мэри, которую я играла, ничего не знала о моей травме. И зритель тоже не должен был ничего заподозрить. На сцене ты попадаешь в странное состояние — почти медитацию. Пока идет спектакль, тело как будто соглашается потерпеть. А когда все заканчивается, ты падаешь без сил. Но это счастливое падение: ты сделал свое дело.

В театре вообще рано усваиваешь простую мысль: болеть нам запрещено. В моем театральном дипломе так и написано: «Береги здоровье смолоду». Не выйти, не смочь — значит подставить коллег, которым придется в авральном порядке «вытаскивать» твою роль или делать срочный ввод.

А есть спектакли, где никакого ввода просто не существует. Например, у нас есть «Жизнь Ж…»: мы играем его вдвоем с Олей. Без подстраховки, без дублеров — «и в горе, и в радости» выходим к зрителю. В практике театра «ДаМы» нет штрафов. Мы сами себе хозяева, маленькая независимая семья. Но именно поэтому ответственность становится тяжелее. Мы не боимся наказания рублем. Мы боимся стыда перед зрителем.

За много лет я помню только один случай, когда мы решились отменить спектакль в день показа. Сын Оли, Данила, тогда был совсем маленьким: погулял, напился воды из зацветшего пруда — и эта прогулка подарила всем, кто оказался в зоне досягаемости, жесткий ротавирус. Выйти из дома физически было невозможно, хотя мы надеялись на лучшее до последнего. В итоге спектакль пришлось отменить. И это оказалось хуже температуры и слабости. Мы подвели людей, которые купили билеты на заработанные деньги, доехали до театра, выделили вечер, чтобы встретиться с искусством. А мы как будто их обманули. Для актера это хуже перелома, поверьте.

«Сцена лечит» — не метафора. Когда мир вокруг рушится, сцена дает энергию жить дальше. Если остаться дома с болью, она может тебя съесть. Если выйти с ней на сцену, боль превращается в действие. Мы играем с проблемами не потому, что нас заставляют и бьют. А потому что сцена дает нам странную, почти необъяснимую силу. Мы выходим к зрителю при любой погоде и почти в любом моральном состоянии. Иногда — на чистом энтузиазме, обезболивающих и со сломанными ребрами.

Ольга Аничкова, актриса, режиссёр

Меня часто спрашивают: «Как артист играет с травмой или температурой? Это же безумие». Ответ простой: актеров с самого начала учат не оставлять себе шанса на слабость, когда дело касается профессии. Хорошие педагоги говорят: «Запомни, на спектакль ты можешь не выйти только по одной причине — ты умер. Но сначала позвони и предупреди».

Однажды в день спектакля я проснулась с высокой температурой. Замены не было. Поэтому, приняв внутрь и намазав снаружи все, что было можно и нельзя, я вышла на сцену. И знаете что? К антракту температура почти перестала ощущаться. А к концу спектакля я чувствовала себя нормально. Я не шучу. До этого мне приходилось только слышать от театральных «стариков», что сцена лечит. Тогда я впервые почувствовала это на себе. В чем фокус — не знаю. Может быть, сцена забирает боль, потому что там ты уже не принадлежишь себе: ты принадлежишь роли, партнеру, залу. Может быть, это зрители совершают чудо своей энергией, сами того не подозревая. Но это действительно работает.

Когда тебя так воспитали — спектакль важнее всего, потому что зритель купил билет, партнеры ждут, декорации установлены, свет настроен, — остановиться почти невозможно. Тело переходит в аварийный режим. А душа иногда находит в тексте роли ответы на собственные вопросы.

Я режиссер и из зала видела много похожих ситуаций. Однажды артист во время репетиционного периода потерял маму. Я сказала: «Давай переносить премьеру». Он ответил: «Я сейчас либо выйду на сцену, либо лягу рядом с ней». Он сыграл монолог, в котором по тексту обращался к Богу, так, что зал рыдал. После спектакля сказал: «Я не играл. Я прощался с мамой. А зал помог мне это выдержать». Наверное, со стороны это звучит дико. Но в тот момент сцена действительно стала для него лучшей из возможных терапий.

Вот тут и вскрывается правда нашей профессии: сцена — не просто работа. Это место, где разрешено чувствовать на полную мощность. Физическая боль, утрата, страх — все это переплавляется в энергию, которая попадает прямо в зрительный зал. А потом возвращается обратно: люди плачут, смеются, благодарят. Иногда это лекарство сильнее аптечного.

Конечно, есть и бытовая сторона. Отменить спектакль — значит подвести труппу. Осветителей, партнеров, костюмеров, гримеров. У всех есть планы, дети, кредиты, обязательства. Театр — единый организм. Если один человек выпадает, весь организм дает сбой. Но главное — внутри нас сидит эта догма: «Спектакль состоится при любых обстоятельствах». И это не рабство, это свобода. Свобода быть сильнее своей слабости. Доказать себе, что ты — настоящий, а чудеса существуют. 

Не буду рекомендовать такое и романтизировать. Ведь да, бывают последствия. Но каждый раз, выходя на поклон, ты понимаешь: то, что ты сделал, стоило того. Потому что в этот вечер ты подарил людям чудо. А чудеса делаются не идеальными людьми, и часто не с температурой 36,6. Как говорили мои замечательные педагоги: «Нельзя выходить на сцену с холодным носом!» Про простуженное горло там никаких запретов не было. 

Вместо послесловия

Мы не призываем геройствовать любой ценой. Но просим понять: когда вы видите актера, который играет с травмой, после личной потери или с глазами, полными боли, не спешите его жалеть. Возможно, в этот момент он делает единственное, что помогает ему держаться. Это его выбор. Иногда — профессиональный. Иногда — человеческий. Иногда — очень спорный.

А что может сделать зритель? Аплодировать, если его действительно затронула актерская игра. Потому что аплодисменты лечат нас лучше всяких антибиотиков. На сцене мы забываем о переломах, прощаемся с умершими, не чувствуем жара — и хотя бы на время оказываемся живыми по-настоящему. А иначе — зачем нам все это?