«Для нас текст — это триггер». Уличный художник Андрей Бергер — о фестивале Коробка x ЗИЛАРТ и непростой жизни московского стрит-арта

Для начала: расскажи немного о фестивале «Коробка». 

«Коробка» — проект, который был придуман 10 лет назад. Грубо говоря, это комьюнити-фестиваль, созданный для объединения уличных художников и вообще людей, которые занимаются творчеством, интересуется самоорганизацией и самостоятельными художественными практиками. «Коробка» была придумана и изначально проводилась на заводе «Кристалл», но позже и в других местах. В этом году при поддержке музея ЗИЛАРТ фестиваль пройдёт в одноимённом районе. 

Почему «Коробка»?

Это отсылка к уличной хоккейной коробке (или спичечному коробку, кому как больше нравится), на которую была похожа площадка, где мы собирались. В процессе организации мы поняли, что фестиваль интересен не только нам самим, но и зрителю, в том числе — зрителю семейному. Так «Коробка» превратилась в фестиваль выходного дня, который мы проводили каждый день на протяжении месяца. Уже в продолжение этого заданного формата мы придумали использовать такие кубики три на три метра, который с каждой стороны расписывают художники. Эти кубы живут долго, новые художники пишут свои работы поверх уже нарисованных, и каждый следующий фестиваль таким образом продолжает каждый предыдущий. Стена обрастает «археологическими» слоями рисунков, как это обычно происходит на улице. 

Как случилось сотрудничество с ЗИЛАРТом? 

Я как художник был приглашен на роспись одной из секций эскалатора музей. 

Всего их было четыре, поэтому пригласили четверых авторов: Алексея Лука, Максима Има. Дмитрия Аске и меня, Андрея Бергера. Работали мы по отдельности, между собой проекты не согласованы. И вот уже в той моей работе появилась концепция соединения музея с районом вокруг него. Я основывался на архитектуре атриума, где расположена роспись: работу сделал нарочито уличной, графичной и грязной, как это было бы сделано в городе. Когда мы обсуждали работу с командой музея, пришла мысль: «Если мы уже заходим на территорию стрит-арта, почему бы с ним не выйти на территорию района?» — так и произошло. Музею было интересно, потому что они хотели вовлечь местных жителей в творческую деятельность: и как зрителей, и как участников. Так что новый фестиваль — плоть от плоти нашего предыдущего взаимодействия с ЗИЛАРТом. И роль музея здесь нужно отметить отдельно: нам предоставили уникальную площадку для реализации проекта, с самого начала поддержали этот эксперимент, сделали возможным появление нового формата взаимодействия музея и городского района. 

Такое партнерство для нас имеет большое значение.

В одном старом твоём интервью прочитал, что ты с 13 лет занимаешься граффити. С чего именно ты начинал? 

Граффити — всегда написание своего «имени» или «имени» команды. Это закрытая экосистема, игра для своих, где ты, как в «Монополии», постепенно «присваиваешь» себе город: «Это моя стенка, я её занял рисунком». От всех остальных уличных практик граффити отличается тем, что это история именно про шрифты. Поэтому я писал своё «имя», ABER. В основном это происходило в Сибири, я родом из Барнаула. 

А потом?

Постепенно это тинейджерское увлечение переросло в страсть. Я получил образование в области архитектуры, «рассмотрел» город с другой стороны, и это новое его понимание соединилось со всеми теми вещами, которые интересовали меня в граффити. Захотелось трансформировать городское пространство, предложить новый взгляд на него. Так начались большие монументальные проекты, паблик-арт. Потом все эти практики привели меня в мастерскую: к холстам, к металлу, к дереву. 

Но любовь к уличному искусству не остыла. 

Прежде чем я задам следующий вопрос: чем паблик-арт отличается от стрит-арта? 

Паблик-арт — в широком смысле заказ. Он обязательно проходит все этапы согласования, принятия, бюджетирования, постановки на баланс и так далее. Это всегда инициатива, спущенная «сверху». То есть, конечно, движение может быть обоюдным, но разрешение обязательно. Художник делает эскизы, предлагает их заказчику, которым может выступать сам город или какой-то коммерческий клиент, собирает команду. Так устроен продакшн искусства в публичном пространстве — от росписи мурала до установки скульптуры. Всё то искусство, которое легально появляется в городском пространстве, это паблик-арт. Некоторые художники строят свою «экономику» на этом, некоторые диверсифицируют «активы»… 

С работой под заказ понятно. А можно ли вообще «продавать» стрит-арт? Понятно, что многие твои работы, например, оцифрованы, и эти их копии чисто технически продать можно, но уличное искусство — это же не только сама работа, но и локация, собственно городской контекст. Какая тут «экономика»?

Стрит-арт — это «низовая» инициатива, которую ни с кем не согласовывают. Соответственно, монетизация такого искусства нулевая. Понятно, что есть галерейные проекты, какие-то ещё варианты заработка, но уличные художники, как правило, просто работают на работе. В этом заключается некая честность уличного искусства: оно никогда не аффилировано с чем-либо.  

Уличный художник, наверное, стремится заработать известность, чтобы свои «образы» продавать в других формах? 

Экономика уличного искусства во многом строится так: художник сначала формирует свой язык в городском пространстве, а затем переносит его в студийную и галерейную практику. Фестивали в этой системе становятся важной частью профессиональной траектории: большие заметные работы работают на узнаваемость художника и помогают привлекать внимание к его дальнейшим проектам, выставкам и студийной практике.

Уличное искусство невозможно в музейном пространстве?

Это большая проблема. Уличное искусство перестаёт в полной мере работать ровно в тот момент, когда его изымают из контекста, то есть выносят с улицы. Оно ведь не только физически привязано к стене, но и сущностно. Существует множество креативных стратегий, экспозиционных и кураторских, придуманных для разрешения этой проблемы, но в их обсуждении мы можем застрять на много часов (смеётся).

Но владение уличным искусством невозможно?

Да, в этом его свобода и демократичность. Во-первых, только сам художник принимает решение, где и в каком виде появится его работа. Во-вторых, «уличная» работа должна сама о себе заботиться, и это отдельное интересное измерение. Если она окажется сильной, нужной, зацепит массы, то её могут защитить от уничтожения. Покрыть стеклом или попросить художника восстановить работу, когда её уже полностью или частично закрасили. Если отклика не возникнет, то всё могут закрасить буквально через пять минут, ещё по сырой краске. В этом смысле уличное искусство полностью принадлежит городу, и только город решает, «жить» ему в нём или нет.

Боюсь, что коммунальщики не так избирательны. 

(смеётся) Это правда, перстом справедливой селекции их не назовёшь. Скорее это жернова машины, которая перемалывает всё на своим пути. Её задача заключается в том, чтобы не дать дискуссии состояться. Этот процесс закрашивания в кругу уличного искусства называется «бафф»

Именно закрашивания? 

Демонтаж, закрашивание — любые формы уничтожения «уличной» работы. С Москвой в этом плане мало кто может соперничать. Коммунальные службы у нас работают в палочном режиме, сотрудник выходит на смену в пять утра, и у него есть конкретный план: сколько записей нужно сегодня закрасить, сколько граффити уничтожить. Он буквально ходит и ищет, где бы осуществить «бафф». В регионах эти механизмы работают несколько по-другому, а в Москве в 2019 году приняли новые городские нормы. С тех пор мы живем в как бы «самоочищающемся» пространстве.

Но ведь город сам не против покрасить условный «Атриум», чтобы на него можно было смотреть без слёз. Или это вопрос сохранения инициативы за собой? 

Именно так: с любой внешней инициативой нужно «разобраться». Огромное количество инициативных групп уже ходило в мэрию с инициативами пересмотреть запретительные меры 2019 года, создать новый закон. Десятки вариантов этого «нового» закона уже были написаны и предложены разными людьми. Поскольку уличные рисунки не входят в зону ответственности какого-то одного департамента, для этой работы создали межведомственную комиссию. Я входил в неё на правах городского художника, участвовал в обсуждении с представителями разных городских департаментов, но адекватного механизма для работы с уличным искусством в Москве пока не придумали. Непонятно, кто должен принимать такие решения, кого следовало бы включить в состав такой комиссии, каким образом это всё регламентировать. Инициатива ведь, помимо прочего, «низовая», а значит плохо контролируемая. Гораздо проще запретительную меру оставить, как есть. 

Мне кажется, в этом просто некому разбираться. Помнишь, Сергей Миронов из «Справедливой России» шесть лет назад перепутал стрит-арт с артритом? И рассказывал, как тот преобразил Москву: «Унылые серые кварталы расцвели!»

(смеётся) К сожалению, да, а избежать внимания невозможно. Уличное искусство по определению масштабное, даже если конкретная работа не очень большого размера, потому что любое изображение преобразует контекст, в котором оказывается. Психогеография пространства начинает меняться, восприятие жителей — тоже. Большие работы имеет смысл создавать в ключевых узлах трафика, а это тем более сложно: миллионы людей ежедневно будут сталкиваться с этим рисунком. Мы живём во времена, когда всех очень просто задеть, и от греха подальше лучше вообще ничего не делать, потому что даже самые нейтральные вещи кого-то триггерят. 

Даже если это маленький город. Ты будешь рисовать петушка в березках, а к тебе подойдут и спросят: «Почему не павлин в пальмах? У нас петушки свои есть». Будешь рисовать павлина в пальмах, и обязательно спросят, почему не медведь в поле. Более абстрактные вещи вызывают ещё больше вопросов, люди начинают нервничать. Для того, чтобы эту реакцию преодолеть, мне кажется, и нужны такие локальные камерные форматы, как «Коробка». Это комфортный способ вовлекать людей в контекст уличного искусства, показывать спектр возможного без лишней провокации: «Вот такие бывают художники, в таких форматах они работают». В России же вообще есть своя специфика уличного искусства, свои направления, которые потенциально могут оформиться даже в «русскую школу». 

И что отличает «русскую школу»? 

Поскольку мы существуем между Европой и Азией, наша культура — это культура высококонтекстуального диалога. В Европе такого мало, это скорее характерно для Востока, когда всё самое главное сказано в деталях, как бы между строк.

Грубо говоря, это культура намёка.

Да, и в России она укоренена. Мы очень текстоцентричны. Не в том смысле, что буквы на холсте рисуем, а просто очень много и глубоко работаем с подтекстом. Отсылки, обращения, намёки — всё это перекочевывает в уличное искусство. Справедливости ради, и буквально с текстом у нас работают очень многие художники. В Европе куда более распространено абстрактное уличное искусство: их, наоборот, пугает фигуратив. 

Почему?

Прежде всего, в современных реалиях его сложно согласовать: если изображён мужчина, то почему не женщина, если изображён «белый», то почему не «чёрный»? Очень много нежелательных ассоциаций, с которыми сейчас не угадаешь. При этом абстракцию европейцы прекрасно понимают, она хорошо заходит. В нашей стране, наоборот, абстракция вызывает много вопросов: «Что это значит? Наверное, зашифровали что-нибудь нехорошее. Давайте лучше что-то понятное сделаем». 

То есть нам хочется кликбейта?

Можно сказать и так: на смысловую игру россиянин отзывается моментально. Для нас текст — это прямо триггер. Мы его всегда машинально вычленяем из ткани города, заостряем на нём внимание. Абстрактная картинка такого интереса не вызывает. 

Мне кажется, что мы скорее невосприимчивы к уличному искусству в целом. Есть ли сейчас в Москве такие работы уличных художников, которые стали бы прямо защищать от уничтожения простые люди? 

В 2019 году, когда только приняли запретительную меру, в Москве было огромное количество хитов мирового масштаба. Силами Департамента культуры Москвы с 2012-го года к нам привозили лучших представителей мирового стрит-арта. Настоящих звёзд. И локальные художники в то же время создавали огромное количество прекрасных работ, очень сильно выросли как авторы — из граффити в мурализм. «Мурал» — ещё одно важное слово для уличного искусства: это формат, который пришёл к нам из Мексики, что-то вроде масштабной фрески. Так вот, среди этих работ, конечно, было очень много таких, которые следовало бы отстоять. 

Если раньше ведущих уличных художников со всего мира привозили сами городские департаменты, почему в 2019-м курс так резко сменился? 

Появилось много нелегальной рекламы, которая мимикрировала под стрит-арт, обходя таким образом законодательные ограничения. Я уверен, что на 90% такие меры были введены именно из-за этого. И вот, спустя семь лет от тех работ не осталось почти ничего. Разве что какие-то всполохи, затерявшиеся во дворах… 

Но лучше не говорить, в каких!

(смеётся) Ты же обратил внимание, что я не назвал ни одной работы? Пока эти вещи спрятаны, они живут, — и слава Богу. Но тут можно вспомнить «Кристалл»: большая часть масштабных работ, которые есть там сейчас, была создана участниками «Коробки» или при участии «Коробки». Именно мы начинали развивать стрит-арт там. Всё это было сделано до 2019 года, поэтому под закон не подпадало. А сейчас, насколько мне известно, управа или префектура района пришла на «Кристалл» с требованием уничтожить все работы, хотя это частная территория. 

Там тоже очень много нюансов… 

Да, для того, чтобы это оставалось частным делом, нужно, чтобы стена была не видна снаружи. Возможно, в «Кристалле» она кому-то всё-таки стала видна. Но ведь там, на секундочку, одна из последних прижизненных работ художника Zoom. Мурал Дмитрия Аске… Я не стану продолжать, чтобы и эти работы случайно не получили ненужного внимания, но «Кристалл» — одно из последних мест в Москве, где стрит-арт ещё есть. 

Тут может возникнуть вопрос: «А что мне ваш стрит-арт? Я хочу жить в чистом городе, каким он был всегда. Меня не интересуют никакие переосмысления». 

С одной стороны, это мнение справедливое, потому что мы в своё время устали от визуального хаоса 1990-х. С другой стороны, выросло уже поколение, которое этого хаоса не застали, а город — это всё-таки пространство для всех жителей. И для бабушки, и для тинейджера. И очень важно, чтобы это пространство «работало», чтобы город сам по себе располагал к открытиям, к «полной» жизни. Чаще всего городской житель существует между несколькими точками: работа, дом, может быть спортзал или школа, детский сад, если у вас есть дети. Набор этих точек обуславливает всю жизнь человека, его представление о городском пространстве. А уличное искусство призвано выдернуть человека из этой ежедневной инерции. 

Но ведь это же вторжение. Не всем хочется «вырваться» из рутины. 

Безусловно, это довольно агрессивно. Но я уверен, что реклама вторгается в нашу жизнь ещё агрессивнее: люди, которые занимаются маркетингом, точно знают, на какие кнопки нажимать, чтобы человек совершил необходимые транзакции. Уличное искусство обращается к принципиально другим вещам, просто использует «партизанские» методы взаимодействия. Оно не дожидается вас в стерильном пространстве галереи, а наделяет окружающее пространство мета-смыслом. Врывается в поле внимания человека, который никак к нему не подготовлен.

Для искусства это необходимый конфликт. И это касается только формы: мы же не говорим о том, что уличное искусство должно транслировать насилие или аморальный образ жизни. Это просто краска на стене, а не какой-то спрут, пробирающийся к вам в голову. Первый стрит-арт, как мы хорошо знаем, появился задолго до рождения Иисуса Христа, не говоря даже про пещерных людей. Все мегаполисы древности были покрыты рисунками, потому что так город живёт, так он обнаруживает себя живым. И так житель города обнаруживает себя в пространстве, которое можно переоткрывать. 

Как расположить человека к таким «открытиям»?

В рамках фестиваля у нас совместно с музеем будет проходить лаборатория городских действий. Как я уже сказал, ЗИЛАРТ хотел выйти за пределы своего «куба», вовлечь жителей района в творческую деятельность, и именно это мы попытаемся сделать совместно с куратором Игорем Поносовым. Это человек, который написал больше десятка книг про теорию и философию уличного искусства, он считается одним из главных теоретиков стрит-арта в мире. Вместе с ним мы разработали программу лаборатории, в которой приглашаем местных жителей повзаимодействовать. 

Это будут прогулки по району и попытка взглянуть на него под другим углом, поставить под сомнение саму геометрию улицы, которую ты привык воспринимать через школу, булочную, магазин и ещё какие-то чисто функциональные точки. Люди будут ходить по району и записывать разные звуки, выполнять упражнения, а по итогам прогулки каждый смонтирует свой аудиопортрет района. То же самое будет с видео, с микро стрит-артом. Это очень большая редкость: так называемые партисипаторные практики, когда само участие зрителя в создании искусства становится частью произведения. Мы не только учим тому, как город устроен, но и показываем, как простой горожанин может его «улучшить» своими силами. 

Но к вам можно прийти и просто послушать Размаху! 

Да! «Коробка» — это большой городской фестиваль с большой влиятельной музыкальной программой, где будут все ваши любимые артисты. Ну, может быть не все, но многие (смеётся). Но главное в нём — это партисипаторные практики. Почти все зоны фестиваля интерактивны: в зоне шелкографии можно бесплатно поучиться делать шелкографию и самому напечатать себе футболку, а в зоне арт-баттлов можно принять участие в голосовании за лучшую работу на турнире по граффити. В скетч-баттле, который будет проходить тут же, может принять участие любой желающий. У нас будет большая зона с мастер-классами для детей… 

Это тоже бесплатно?

Всё бесплатно! Идеальный повод, чтобы ребёнок безопасно, качественными материалами, которые не токсичны, порисовал на стене под руководством самого крутого ментора Вити Сахара, который уже десятилетиями работает с детьми. Всё недушно и интересно для неподготовленного зрителя…

Но просто послушать Размаху можно?

(смеётся) Можно, да. 

Беседовал Егор Спесивцев