Ольга Вад — о том, как ИТМО учит художников работать с наукой и технологиями

Как строился диалог с авторами в процессе подготовки проектов? Они приходили уже с готовыми идеями и показывали их вам или это был постоянный обмен мнениями?

Наша выставка — не совсем классическая. У нее нет заранее заданной идеи, под которую затем подбираются проекты. Скорее это способ концептуализировать то, что в данный момент интересует и художников, и нашу программу.

«Корпорация счастья» — результат длительной работы, это дипломный проект, процесс которого был запущен еще прошлым летом. После формулировки темы проходит несколько этапов защиты — всего их три. Сначала студенты защищают концепцию, проблематику. Для нас важно, чтобы в центре был исследовательский вопрос. Одновременно защищается и методология: каким образом автор собирается работать с этой темой. Например, если ему важно провести интервью или поговорить с экспертами, планирует ли работать с архивами, базами данных, лабораторными исследованиями.

Не менее важно определить художественную позицию автора по отношению к теме. Допустим, человек поднимает общественно значимую научную проблему и выступает скорее как активист, стремясь привлечь к ней внимание. Или, наоборот, занимается археологией медиа: приходит в лабораторию ИТМО, находит старый патент или разработку — например, биореактор — и превращает его в художественный объект, скажем, в звуковой инструмент.

Чаще всего художник приходит в новую для себя научную область практически с нуля. Он еще не специалист, но его что-то вдохновляет, что-то вызывает интерес. Мы учим тому, как корректно работать с научными данными, как читать исследования, как выстраивать диалог с ученым, который помогает уточнить гипотезы и избежать неверных интерпретаций. Автор может быть критиком научных практик, заказчиком, который приходит в лабораторию с конкретной задачей, может быть пользователем существующих технологий и применять их неожиданным образом в художественном проекте, может стать частью лаборатории и работать внутри исследовательской команды. Таких моделей довольно много, и мы стараемся помочь студентам осознанно выбрать свою.

Кроме того, на первом этапе они представляют список литературы: что уже прочитано, что еще предстоит изучить, какие исследования будут важны для проекта.

И, конечно, case studies — анализ уже существующих художественных проектов на близкую тему. Нам важно, чтобы студенты понимали, что уже сделано в этом поле, а не изобретали заново то, что уже существует. Причем анализ не сводится к перечислению проектов. Важно критически посмотреть на них: что удалось другим художникам, чего, наоборот, не хватило, какие подходы кажутся убедительными.

Сама защита – это не столько экзамен, сколько большая консультация. Мы вместе обсуждаем, что стоит доработать, где идея пока звучит слишком наивно или непрофессионально, а где, наоборот, студенту просто не хватает уверенности продолжать выбранное направление.

Следующий этап посвящен художественному решению. Здесь появляются эскизы, макеты, визуализации, модели, иногда проекты, сделанные в Blender или с помощью генеративных инструментов. При этом важно не просто показать, как будет выглядеть работа, но и объяснить, почему выбраны именно такие материалы, композиция, визуальный язык.

Отдельно мы обсуждаем пользовательский опыт. Многие проекты интерактивны, но даже если это не так, художнику полезно поставить себя на место посетителя выставки. Если проект интерактивный, то он существует только в момент взаимодействия со зрителем. Значит, нужно буквально срежиссировать это взаимодействие, продумать возможные сценарии поведения смотрящего.

Третий этап посвящен реализации, защите технического решения. Студент объясняет, как именно проект будет работать, какие технологии и материалы будут использоваться. Кроме того, появляется технический райдер. И, честно говоря, это всегда одна из самых болезненных частей процесса. Мы продолжаем исправлять техрайдеры буквально до последних дней монтажа выставки. Другая непростая задача — составление сметы. На каждый проект выделяется определенный бюджет, и художник должен обосновать, почему ему необходима именно такая сумма.

В итоге получается постоянный процесс консультаций. Есть я, есть архитектор выставки, есть технические директора. Кто-то отвечает за конструктивные решения, кто-то за электронику и программирование, кто-то — за мультимедиа. И конечно, научные руководители и консультанты из самых разных областей. В общем, каждого студента окружает целое созвездие экспертов.

Экспозиция выставки «Корпорация счастья» Фото: Анна Скударь / пресс-служба Центра имени Сергея Курёхина

Экспозиция выставки «Корпорация счастья» Фото: Анна Скударь / пресс-служба Центра имени Сергея Курёхина

Экспозиция выставки «Корпорация счастья» Фото: Анна Скударь / пресс-служба Центра имени Сергея Курёхина

Экспозиция выставки «Корпорация счастья» Фото: Анна Скударь / пресс-служба Центра имени Сергея Курёхина

Экспозиция выставки «Корпорация счастья» Фото: Анна Скударь / пресс-служба Центра имени Сергея Курёхина

Проекты художников состоят из нескольких важных и очень разных компонентов: технического, научного и художественного. Как в этой работе формируется этическая рамка — причем одновременно и научная, и художественная? Как вы следите за тем, чтобы обращение к научному исследованию не превращалось в эксплуатацию темы, а становилось релевантным и убедительным художественным высказыванием?

Во многом это закладывается в самой методологии обучения. Насколько я знаю, наша программа — одна из немногих не только в России, но и в мире, где art & science — это не просто название, а основа образовательного процесса. Мы много говорим о ценности корректной работы с научным знанием. С одной стороны, важно, чтобы исследование не ограничивалось прочитанной статьей на Википедии, а с другой — чтобы работа не сводилась к демонстрации какой-то технологии ради самой технологии. Поэтому одна из ключевых составляющих программы — постоянное сотрудничество с учеными. Когда идея уже сложилась, художник показывает исследование, тексты, объясняет, как устроена работа, а специалист оценивает, насколько корректно интерпретированы научные данные.

Перед нами стоит задача помочь художнику понять границу между научным знанием и художественной рефлексией. Мы постоянно возвращаемся к вопросам: что именно художник привносит в исследуемую тему? Почему этот вопрос сегодня актуален? Почему именно художественный подход позволяет увидеть в нем что-то новое? Не повторяет ли проект уже существующие исследования? Где в этой работе заканчивается научная иллюстрация или визуализация данных и начинается искусство?

Например, у нашей Настасьи Романовой есть проект, в котором зритель разговаривает с ИИ-агентом, постепенно пытающимся манипулировать тобой. Работа объединяет техническую сторону – в разработке агента консультировал программист — и психологическую: с психологом поднимались вопросы, почему люди эмоционально привязываются к ИИ, обращаются к нему за советом и как корпорации проектируют таких агентов для удержания внимания.

Вопрос «где здесь искусство?» вообще остается одним из самых сложных. На него нет универсального ответа. Но для нас принципиально важно, чтобы художник сам мог его для себя сформулировать.

У меня похожий вопрос возник после последней Биеннале будущего в МАММ. Тогда сложилось ощущение, что проекты будто разделились на две категории: одни были ближе к научному исследованию, другие — к художественному высказыванию. Поэтому интересно, как вы находите этот баланс, ведь студенты приходят в магистратуру с очень разным опытом. Насколько их бэкграунд влияет?

Да, конечно, бэкграунд влияет. Собственно, программа изначально и создавалась не для того, чтобы просто научить художников работать с наукой. Нам было важно собрать среду, в которой встречаются люди с разной экспертизой. Поэтому где-то мы развиваем креативность у ученых, инженеров и айтишников, а где-то, наоборот, учим художников работать с научным знанием более корректно и использовать свой художественный язык уже в поле art & science.

При этом я не могу сказать, что существует какая-то закономерность. Нет такого, что ученые всегда делают слишком научные проекты, а художники — слишком художественные. На практике все гораздо интереснее.

Например, у нас недавно защищалась Александра Воробьева, которая по образованию нефтехимик. Она сделала любопытный проект, посвященный сонификации нефти. И это хороший пример того, как профессиональный опыт может стать преимуществом. Гуманитарий, скорее всего, будет говорить о нефти как об источнике геополитических конфликтов, основе капитализма или символе современной эпохи. А нефтехимик в первую очередь воспринимает нефть как материал. У нее есть вязкость, плотность, цвет, физические свойства. И художник начинает работать именно с этими качествами — почти так же, как другой художник работает с мрамором, бронзой или краской.

Конечно, мы стараемся, чтобы перекосов было как можно меньше. Но при этом я сама не вижу ничего плохого в том, если у кого-то в итоге получается действительно сильный проект в области научной коммуникации. Не обязательно каждая работа должна оказаться на выставке современного искусства. Если проект будет показан, например, на научно-технологической выставке и сможет интересно рассказать о современных исследованиях или достижениях науки, это тоже отличный результат. Мы считаем такое развитие не менее ценным.

Кстати, говоря о таком гуманитарном взгляде. За последние пару лет, когда я приезжала в Петербург, я несколько раз была на выпускных выставках вашей магистратуры. И для меня каждая из них становится открытием, потому что я не эксперт в этой области и не так часто сталкиваюсь с искусством, работающим с такими медиумами.

Как и для меня. Наверное, именно поэтому мне так нравится заниматься тем, чем я занимаюсь. Благодаря студентам я постоянно узнаю что-то новое. Мир ведь необъятен, и в нем бесконечное количество тем, исследований и областей знания.

Конечно, не каждый проект становится для меня абсолютно новой темой. Иногда я уже что-то об этом знаю, но сама никогда не успеваю погрузиться настолько глубоко. А студент занимается этим несколько месяцев, становится практически экспертом в своей области, и в итоге я тоже многому у него учусь. Поэтому я часто говорю в лекциях и интервью, что именно по этой причине верю в art & science.

Да, это довольно сложная область. Для многих она остается непривычной и даже вызывает раздражение, потому что существует немного по другим законам, чем привычный мир современного искусства. У нее своя профессиональная среда, свои институции, свои способы работы. Кроме того, это очень дорогое искусство. Такие проекты сложно монетизировать: они требуют исследований, сотрудничества с лабораториями, сложного производства. Здесь невозможно быстро сделать объект с минимальными затратами — поэтому и стоимость реализации, а затем и самого произведения оказывается значительно выше.

Но именно в этом поле я вижу огромный потенциал. Art & science позволяет искать вдохновение, новые методы и художественный язык практически в любой области знания. Искусство постоянно подпитывается извне – наукой, технологиями, гуманитарными исследованиями, инженерией. И благодаря этому в него все время приходит новая энергия.

Интуитивно мне кажется, что такие технологии, как ChatGPT, ИИ-агенты и подобные инструменты, скорее связаны с обособленностью и одиночеством. Поэтому для меня не совсем очевидно, как это сочетается с одной из ключевых идей проекта – сотрудничеством, кооперацией, выстраиванием новых форм коммуникации. Как в выставке уживаются эти две линии?

Это вообще один из главных вопросов, связанных с развитием искусственного интеллекта. Многие специалисты сегодня говорят именно об этом. Более того, одна из наших предыдущих выставок была целиком посвящена вопросу: каким может быть будущее отношений человека и технологий.

Нам кажется, что будущее – не в соревновании человека с искусственным интеллектом и не в их взаимном отчуждении, а именно в кооперации. Проблема возникает тогда, когда технологии начинают компенсировать человеческое одиночество просто потому, что это оказывается самым простым и доступным способом взаимодействия. Но это, как мне кажется, и есть тот самый перекос, который важно преодолеть.

Когда проходит первый этап восхищения (ну или ужаса) всемогуществом технологий, когда мы научимся выстраивать с ними границы и правила взаимодействия, тогда и станет возможным более здоровое сосуществование. Мне кажется, будущее – это объединение человеческого, технологического и природного в некоторую общую систему, в единое поле взаимодействия.

Именно поэтому «Корпорация счастья» – совсем не технооптимистический проект. Если посмотреть на выставку целиком – на айдентику, на сами работы, – станет понятно, что в ней очень много тревожных, болезненных тем. Мы не говорим: «Технологии – это прекрасно». Скорее, мы предлагаем критически посмотреть на их место в нашей жизни.

Эту идею отражает и главный визуальный образ выставки – глаз. В нем для нас соединяется сразу несколько смыслов. С одной стороны, это образ наблюдателя, почти «большого брата», который отсылает к технологиям контроля, к вопросам данных, цифрового наблюдения, к тому, кому принадлежат наши данные и кто получает от них выгоду. Но одновременно мы пытались понять, что вообще объединяет художников, сотрудников корпораций – тех сообществ, о которых мы говорим в выставке. Это живой, дергающийся, воспаленный глаз, который не столько наблюдает, сколько просто присутствует. Он появился на афише, вошел в кураторский текст, а в самом пространстве висит большой диско-глаз. Получился одновременно тревожный, ироничный и немного абсурдный образ, который, как мне кажется, очень точно передает атмосферу всего проекта.

Почти любое художественное высказывание строится на многослойности и неоднозначности. Поэтому, когда мы говорим о счастье, мы вовсе не утверждаем, что счастье существует в каком-то готовом виде. Мы скорее задаем вопрос: что сегодня вообще можно назвать счастьем и какую роль в этом играют технологии? Поэтому наша позиция – не «ура технологиям», а попытка критически осмыслить их, не отказываясь при этом от возможности увидеть в них потенциал для будущего.

Беседовала Лиза Хосуева