Все новости

full.jpg

Сергей Николаевич

Ольга Перетятько: С годами все сложнее находить в себе искренность

Редакционный материал
Одна из самых востребованных певиц нашего времени Ольга Перетятько-Мариотти стала главной звездой Девятого Большого фестиваля Российского национального оркестра
18 сентября 2017 17:58
Ольга Перетятько Фото: Иван Кайдаш/«Сноб»

У нее идеальная фигура манекенщицы. Черные, как смоль, распущенные по плечам волосы. Славянские четко очерченные скулы и строгие, неулыбающиеся глаза. Перед каждым спектаклем она обязательно съедает кусок мяса. «На сцену нельзя выходить голодной, — объясняет Ольга,  — иначе не продержишься три акта».

У больших оперных артистов есть свои тайны и профессиональные секреты. Кто-то дышит по специальной методике. Кто-то молчит сутками напролет, давая связкам отдых, а кто-то распевается перед спектаклем так, что начинает звенеть хрусталь в театральной люстре. А Ольга Перетятько молча ест стейк. Я представляю, как она священнодействует в абсолютной тишине. Никакого гарнира  и посторонних, отвлекающих разговоров: женщина один на один с куском вырезки. Филе миньон. Прожарка medium. А еще лучше с кровью.

Мне кажется, в этом есть что-то невероятно возбуждающее. Как и в том, как она выходит на сцену, шурша длинным шлейфом наряда от Юлии Яниной. Как впивается взглядом в дирижера, как вступает вместе с оркестром, как берет самые высокие и сложные ноты без видимого усилия, словно едва касается красивой рукой выключателя и — вуаля! Сразу становится светло. Недаром один из ее самых знаменитых альбомов называется «Русский свет». Именно так поет Ольга Перетятько. В голосе свет, а в глазах — омут.     

Она, конечно, Кармен. Темпераментом, смуглой темноволосой красотой, какой-то внутренней жесткостью и кошачьей гибкостью. Вижу ее, танцующую босиком, как когда-то Елена Образцова на сцене Большого. Слышу гортанный стон-призыв L’amour est un oiseau rebelle, и всю эту французскую любовную истому, и жгучую ревность, и речитатив проклятий, и смерть с привкусом настоящей крови от бутафорского кинжала Хозе. Кажется, что Жорж Бизе все это сочинил специально для нее. Представляю, как была ошарашена Ольга, когда педагоги по вокалу сказали, что пока о легендарной цыганке стоит забыть. Ее голос для «хабанеры» еще не созрел. Он пока у Ольги легкий, высокий, прозрачный — лирическое сопрано. Ее диапазон — от Любаши в «Царской невесте» до Адины в «Любовном напитке». Все героини Россини, все королевы Доницетти, все соловьи Алябьева, Стравинского и Римского-Корсакова — это, конечно, она. И первая, мгновенная ассоциация — чистейшие соловьиные трели. У Ольги была даже мечта. Если меццо-сопрановые партии исполнять пока нельзя, не стоит ли ей подготовить специальный альбом, сплошь состоящий из одних только арий и соловьиных песен? Но начальники Sony Classical, посовещавшись, постановили, что это слишком смелый проект, который не сулит им продаж и коммерческих выгод. Пусть Ольга лучше поет Джильду или своего Россини. Гордая женщина, она спорить не стала. Затаилась, ждет своего «соловьиного» часа.

Жизнь оперной певицы приучила к тому, что суетиться не надо. То есть поначалу, может быть, это необходимо — выучивать сложнейшие партии за три дня и три ночи, соглашаться на рискованные замены в последний момент, идти на любой эксперимент, чтобы заметили, услышали, запомнили ее сложное, почти не выговариваемое украинское имя.

Ольга уверена: сама судьба тебя выведет куда надо. Вот ведь зачем-то свела ее однажды с Анной Нетребко на сцене Мариинского театра, когда она еще пела в детском хоре, а Нетребко уже была восходящей звездой. И сегодня на вопрос: «Как это было?» Ольга отвечает с ослепительной улыбкой: «Мы ее обожали». В музыкальном мире на Западе не принято подкалывать коллег. Примадонна должна быть безупречной, как жена Цезаря. К тому же Ольга уверена, что все дурные мысли и слова к тебе же и возвращаются.

— У меня карма такая. Стоит мне сказать что-то не так, или даже подумать, как тут же получаю рикошетом по голове.

С детства ее кумиром была великая Джоан Сазерленд. Голос с черной виниловой пластинки звал в заоблачные дали и на недостижимые высоты. Так умеют петь только ангелы. В какой-то момент божественное сопрано материализовалось в виде высокой, величественной дамы, заседавшей в жюри оперного конкурса, в котором впервые участвовала Ольга. Тогда она стала лауреатом в «детской» группе до 23 лет. Спустя два года Джоан снова объявилась на ее горизонте. На этот раз в партере на опере Мейербера «Семирамида», которой дирижировал ее муж.

— Нас охватила дикая паника, когда мы узнали, что сама Сазерленд в зале. После спектакля она зашла к нам за кулисы, сказала несколько ободряющих слов. Я безумно жалею, что не слышала ее живьем. Но по записям сегодня могу представить, какой это был огромный, просто неимоверный голос. Ведь она начинала с Вагнера и только потом перешла на итальянский сопрановый репертуар. Таких верхних нот, как у нее, больше ни у кого не было.

Ольга произносит это с неподражаемой интонацией профессионала, способного трезво оценить возможности и работу другого. И хотя любые параллели с Сазерленд она решительно отметает, некоторые фактические совпадения жизненных сюжетов очевидны: переход с меццо на лирическое сопрано, мужья- дирижеры, успех в операх Россини. Похоже!

Ольга Перетятько Фото: Иван Кайдаш/«Сноб»

Но при этом сама Ольга меньше всего склонна восторгаться и радоваться своим триумфами. Напротив, о чем ни заговоришь — нет, было не то, не так, не идеально.

— А вообще бывает идеально? — спрашиваю я. — Когда вы бы могли сказать, что вот, получилось!

— Про себя — никогда. Помню, как однажды Роландо Вилазон сказал моей коллеге во время репетиций: «Наслаждайся, пока ты молодая и наглая». Это особое состояние, когда тебе нечего терять, тебя никто не знает и по большому счету никто ни на что не рассчитывает: споешь — хорошо, не споешь — тоже не катастрофа. Когда с этим чувством выходишь на сцену, то, как ни странно, много чего удается. Идет такой бешеный выброс адреналина, появляется немыслимая свобода, что ты забываешь, где ты, что ты. Тебя несет волна. Но это не может продолжаться долго. Как только ты уже достиг определенного уровня известности и мастерства, тебе надо каждый раз подтверждать свой успех. На тебя смотрят иначе, в твой голос вслушиваются совсем по-другому. Ты чувствуешь этот настороженный, неприступный зал, который тебе уже не взять одним рывком, напором, куражом. А надо много всего еще.

— Чего именно? Что важнее всего?

— Искренность. С годами все сложнее находить ее в себе. Да, конечно, надо стараться петь так, как если бы это был твой последний спектакль или последний концерт. Но при этом тебя все равно не покидает мысль, что жизнь длинная и много чего будет еще впереди. И как-то надо уметь рассчитывать силы и эмоции. На самом деле, именно этому не перестаешь учиться всю жизнь.

Ольга любит многотысячные залы. Сама мысль, что на нее смотрят тысячи глаз, — для нее ни с чем не сравнимый стимул. Так было на спектаклях в «Арена ди Верона», где ей аплодировали 20 тысяч человек, так было на грандиозном концерте 14 июля в Париже, где она пела с латвийской дивой Элиной Гаранчей на фоне Эйфелевой башни дуэт из Делиба. И это сочетание грубого железа и нежнейших женских голосов производило ошеломляющее впечатление. Тогда ее посмотрели 4 миллиона человек по всему миру. Дело тут не только в какой-то гигантомании. Просто по своей природе Ольга — не камерная певица. При всей ювелирной тщательности  отделки каждой партии она не стремится быть виртуозом малых форм. Ей тесно в пространстве концерта. Она любит простор и размах. Она умеет своим голосом укрощать оркестр и хор. У нее это хорошо получается. Ей бы пошли ботфорты и хлыст. А ее все норовят нарядить в кокошник «Царской невесты» или передник Розины.

Кстати, «Невесту» она впервые спела не где-нибудь, а в Ла Скала. Это был особый опыт. Театр, где тебя не знают в лицо и не хотят запоминать твое имя. С какой стати? Ты же не Мария Каллас! Театр, где с первых минут каждый старается указать тебе твое место — не дальше проходной. Где надо круглосуточно доказывать всем — от главного дирижера до последней костюмерши, — что ты чего-то стоишь и что-то можешь. А на премьере могут и забукать, сердито стуча каблуками по полу, а ты будешь стоять с приклеенной улыбкой, не зная, как вести себя.

— А вам удалось постоять на точке Каллас, где говорят, самая лучшая акустика?

— Их там две: точка Каллас слева и точка Тебальди справа. На «Царской» нас туда не допустили. Митя Черняков так выстроил свои мизансцены, что мы всю дорогу пели в глубине, а вот когда меня пригласили на Россини, я, конечно, туда ринулась в надежде, что вот наконец все услышат, какая я замечательная.

— Там действительно лучший звук?

— Со сцены не очень-то поймешь. По собственному опыту могу подтвердить, что акустика в Ла Скала очень неровная. Но когда ты выходишь на сцену, не стоит думать об акустике. Зачем? Тебе и без того хватает проблем. Ты все равно поешь всюду одинаково — и на «Арена ди Верона», и в ДК «Выборгский», и в Большом театре. У немцев есть выражение, которое по-русски дословно звучит, как  «сидит голос» или «не сидит голос». Если ты поймал свою точку, если чувствуешь резонанс и внутренне существуешь в каком-то правильном равновесии, тогда тебя отовсюду слышно. Тебе не надо давиться, кричать из последних сил. Наоборот, это только мешает. Но жизнь приучила: если все не по тебе, неудобно, некомфортно, значит, делаешь что-то не так. Подумай, разберись со своим голосом и состоянием и начни все сначала.

Ольга Перетятько Фото: Иван Кайдаш/«Сноб»

Стиль жизни оперной примадонны сегодня отличается от того, как было принято 50–40 лет назад. Пафос торжественных выходов, лимузинов и сложносочиненных имиджей давно вышел из моды. Зачем? Раньше Ольге хватало одного чемодана, теперь, если тур растягивается на несколько месяцев, берет с собой два. В них вся ее жизнь, проходящая в бесконечных переходах из одного терминала аэропорта в другой, в запутанном лабиринте гостиничных коридоров, в герметичном безмолвии безликих, одинаковых номеров, которые она умеет обживать и делать подобием дома хотя бы на две ночи. Берлин, Мюнхен, Вена, Мадрид, Брюссель, Нью-Йорк…

— А где ваш дом?

— Повсюду. Есть дом в Пезаро, но там мы с мужем проводим в году не больше месяца. Есть еще квартира в Берлине. Но я забыла, когда там была последний раз. Кочевая, отельная жизнь. Другой нет и пока не предвидится, так что надо стараться быть всюду дома.

Муж Ольги, итальянец Мариотти, чью фамилию она себе взяла, — успешный и востребованный дирижер. С самого начала они оба постановили, что карьера у каждого своя. Никто никогда не выдвигает условий, чтобы обязательно пела жена или дирижировал муж. Если складывается — хорошо, если нет, всегда можно взять билет на самолет и прилететь на два дня в тот город, где гастролирует твоя половина.

— Зато никакой семейной рутины, мы уже пять лет женаты, а эти спонтанные романтичные уик-энды вдвоем как подарки судьбы.  

Счастье вообще редко бывает запланированным. Вот недавно, когда  Ольга прилетела в Москву, выяснилось, что кто-то напутал даты и у нее есть целый свободный день без репетиций, который можно провести, просто не вставая с постели. Для нее это настоящая роскошь. Но долго лежать, глядя в телевизор или в потолок, она не в состоянии.  Обложилась партитурами Россини и собственными записями о легендарном дирижере Альберто Дзедда, стала готовиться к лекции. Она придумала, что на своем вечере в рамках Большого фестиваля Российского национального оркестра будет не только петь, но и рассказывать. Вечер воспоминаний и одновременно концерт из тех арий, которые она подготовила когда-то с маэстро. Ей нравится учить, нравится показывать. Она всегда знает, как надо. С годами могла бы стать классным педагогом. Уже сейчас у Ольги есть несколько учениц.

— У меня пока только девочки. И я занимаюсь исключительно с голосами своего диапазона. Тут я уверена, что могу быть в помощь. В нашем деле как у врачей, главное — не навредить. Сколько я знаю поломанных судеб, безнадежно загубленных голосов. Ведь это такая невесомая хрупкость — человеческий голос.

Осталось спросить, что бы ее сейчас больше всего обрадовало.

— Очень по Питеру соскучилась, так давно дома не была. Если бы была возможность, прямо сейчас собралась бы и улетела хоть на два дня.

— Все-таки дом там?

— И там тоже.

Читайте также
Нина Агишева
В «Гоголь-центре» состоялась премьера спектакля Кирилла Серебренникова «Маленькие трагедии», на которой сам режиссер по известным причинам отсутствовал. На спектакле побывала театральный обозреватель «Сноба» Нина Агишева