«Лекция о ничто» — моноспектакль великого Роберта Уилсона: что вы пропустили и что посмотреть взамен
В 70-х Роберт «Боб» Уилсон был чуть ли не главным героем театрального авангарда. Он окончательно освободил театр от обязанности рассказывать истории. Он же доказал, что форма, цвет и свет на сцене самоценны и не должны обслуживать человека. Наконец, он поменял подход ко времени, заставив актеров и предметы двигаться очень-очень медленно.
Еще важно сказать, что Боб — универсальный художник, и театром его работа не ограничивается: он рисует, строит инсталляции, разрабатывает мебель, оформляет выставки и снимает видеопортреты знаменитостей (вот это, например, Стив Бушеми в образе мясника).
Сейчас 77-летний режиссер по-прежнему высоко котируется, театры и фестивали по всему миру хотят видеть его фамилию в афише, но в сегодняшний условный авангард его мало кто запишет. Не только потому, что самые интересные современные спектакли вообще перестают быть похожими на театр (а хрестоматийные постановки Уилсона, бесспорно, были театром — странным, но театром). Просто со временем сам режиссер все чаще стал делать вещи не менее талантливые, но более комфортные для зрителя.
Скажем, его первая оригинальная работа для России, «Сказки Пушкина» в московском Театре наций, — изобретательное, перфекционистское и на сто процентов демократичное зрелище: песни, сказочные домики, костюмы зверей — и никаких экстремальных длиннот.
Включив в программу спектакль 2012 года «Лекция о ничто», фестиваль «Территория» напомнил, что вообще-то бывает и другой Боб Уилсон — тот, который бросает зрителю вызов. Смотреть «Лекцию» тяжело, хотя идет она всего час десять, на 20 минут короче обычной лекции в институте. Но копаться в ней после просмотра — безумно интересно.
Что это за текст
Автор «Лекции о ничто» — авангардный композитор Джон Кейдж, тот самый, который написал «тихую» пьесу «4’33’’». 4 минуты и 33 секунды музыканты не извлекают ни звука. Это не значит, что пьеса состоит из тишины: по задумке Кейджа, она включает в себя все случайные шумы — а они неизбежно будут, где бы вы ни находились.
«Лекцию о ничто» Кейдж впервые прочитал в 1949 году в Нью-Йорке. Композитор рассуждал о том, что такое структура, признавался в любви к интервалам и шумам, а попутно раскрывал устройство текста. В нем, дескать, пять больших частей, в каждой части пять разделов, а прямо сейчас мы на таком-то разделе такой-то части.
Разумеется, выступление Кейджа — больше музыкальное сочинение, чем лекция. В строгом смысле это вообще никакая не лекция, потому что вычленить из нее основные тезисы довольно проблематично. «Медленно, по ходу разговора, мы движемся в никуда», — не уставал напоминать лектор.
«Лекцию о ничто» часто исполняют — и музыканты, и театральные актеры. Партитура выглядит вот так. Пробелы обозначают паузы — они здесь ужасно важны (вспомните, как называется сочинение).
Как режиссер это ставит
Уилсон исполняет «Лекцию» сам, читая по массивной книге. У постановки жесткая структура — как у музыкального сочинения: позы, жесты, интонации (на удивление разнообразные — с таким-то материалом!) — все отрепетировано до мельчайших нюансов и сменяется в нужный момент, ни секундой позже. Свет, как и в оперных постановках Боба, чутко реагирует на музыку: в начале каждой части он ослепительно-белый, в конце — приглушенный, синий.
Вообще, самое интересное в этом спектакле — то, как Уилсон подбирает театральные инструменты, эквивалентные инструментам Кейджа. Например, жесты — они у Боба всегда придуманы мастерски. Читая, лектор водит по книге пальцем и не останавливается, когда партитура предусматривает интервал. Он не замолкает, а как бы произносит паузу. Режиссер наверняка мог бы выучить «Лекцию» наизусть, но книга помогает ему делать акценты на тишине.
Почему все такое белое
Пространство, созданное самим режиссером, тоже устроено точь-в-точь как музыкальное сочинение, которое он исполняет. Сцена завешана баннерами, покрытыми бессвязным рукописным текстом — состоит он, разумеется, из случайных фрагментов «Лекции о ничто». Пытаться прочитать эти надписи — все равно что конспектировать саму лекцию. Попробовать можно, но толку будет чуть. Зато красиво: белоснежная ткань, исписанная черными буквами, напоминает фирменный грим режиссера — затейливые тени на белой, как бумага, коже.
Уилсон поступает с письменной речью ровно так же, как и Кейдж — с устной: отнимает у нее практический смысл (если вещь лишить утилитарного значения, она станет арт-объектом — первым это заметил Марсель Дюшан, человек, придумавший современное искусство). У Кейджа главным компонентом выступления были не слова, а паузы. А как выглядит графический аналог паузы? Правильно: поля, пробелы — в общем, незаполненные части листа. Сейчас вы читаете черные буквы на белом фоне, которого для вас не существует, если вы не верстальщик. Но в спектакле Уилсона это «ничто» становится зримым.
Взгляните на это пространство — какое оно? Первое, что приходит на ум, — оно белое. Слова в силу своей бесполезности как бы тают, а расположенная между ними пустота подчиняет себе сцену. Одетый во все белое Боб и вещи, которые его окружают — белая постель, белый стол и стакан молока, — как бы вылеплены из этой пустоты. Кстати, по образованию Уилсон — архитектор, а люди этой специальности прекрасно понимают, какую важную роль играет незаполненное пространство — и в отдельно взятом здании, и в городе в целом.
