Все новости
Редакционный материал

Кимберли Рэй Миллер: Никто не узнает

В своей книге «Никто не узнает» (издательство «Бомбора») писательница Кимберли Рэй Миллер рассказывает о страхах и ужасах своего детства. «Сноб» публикует первые главы
4 мая 2019 11:28
Фото: Gabriel/Unsplash

1

За его спиной висел потрепанный рюкзак, к которому были привязаны два больших пластиковых пакета. Они раскачивались в такт его шагам. Я сразу поняла, что он бездомный, и все время, пока мама тянула меня к нашей платформе, оборачивалась, чтобы получше его разглядеть.

Он шел по вокзалу Пенн, на ходу поедая кусочки курицы из коробочки KFC. Интересно, чем он за них заплатил?

Заметив, что я смотрю на него, он протянул мне коробку с цыпленком, предлагая поделиться. Я тут же отвернулась и побежала за мамой. Больше не оглядывалась, но всю дорогу до дома думала об этом человеке.

— С тобой все хорошо? — спросила мама, наклоняясь и целуя меня в лоб. — Температуры вроде нет…

Обычно я была шумным и энергичным ребенком, особенно дома, с родителями. Когда молчала больше нескольких минут, они сразу думали, что я заболела.

Я кивнула, показывая, что все в порядке. Хотя это было не так. Я не заболела, но была в смятении. Это было что-то другое. Тот человек на вокзале, потрепанный, с пакетами, набитыми каким-то хламом, но очень добрый и готовый поделиться последним, напомнил мне отца.

Отец не был похож на других людей. Он не следовал правилам, по которым жили остальные взрослые. Его приоритетами всегда были идеи и знания, преимущественно в форме газет и книг, плюс постоянно работающее радио. Он жил, как взрослые. У него была семья, работа. Но даже когда я была совсем маленькой, мне казалось, что все это с ним произошло совершенно случайно.

Я никогда не сомневалась, что отец меня любит, но всегда боялась, что однажды он чем-то увлечется и забудет о нашей жизни. Он мог погнаться за какой-то новой идеей и закончить так, как тот человек на вокзале Пенн. Он бродил бы по коридорам мира с мешками газет, которые стали бы его единственными спутниками. Мы два часа ехали домой на Лонг-Айленд. Возле вокзала нас встречал отец. Как всегда, он вышел из машины, чтобы открыть мне заднюю дверь. Я подбежала к нему, а он, как обычно, взвалил меня на плечо, как это делают пожарные-спасатели. Потом быстро повернулся и спросил:

— К-Рэй, куда ты делась? Ты же только что здесь была!

— Я позади тебя, — ответила я, тоже, как обычно. Он повернулся, и я снова оказалась у него за спиной, вцепившись руками в задние карманы его джинсов, чтобы удержаться. Так мы повторили три или четыре раза, оглушительно хохоча. В конце концов, мама напомнила нам, что мы вообще-то на парковке. И тогда я официально прекратила игру.

— Я на твоем плече! — объявила я. — Пожалуйста, поставь меня на ноги!

Эти слова были традиционным сигналом окончания игры.

Отец ставил меня на ноги, ахал: «Вот ты, оказывается, где!», усаживал в машину за спиной мамы и пристегивал ремень безопасности. Чтобы посадить меня, ему приходилось отодвигать в сторону глянцевые страницы, вырванные из журналов, старые газеты, пустые стаканчики, давным-давно использованные бутылки из-под машинного масла и трубки, которые валялись на заднем сиденье. Пристегивая меня, он пел особую песенку — это было мое правило. Если процесс проходил не по моим правилам, я отстегивала ремень, как только машина трогалась.

Пристегнись,пристегнись!
Безопасно прокатись!

— Не могу поверить! — недовольно сказала мама. — Ты усадил свою дочь в кучу мусора!

Всем покажи, что ты молодец,
Умную доченьку любит отец!

— Брайан, тебе нужно почистить свою машину! — не отставала мама.

Отец вернулся на водительское сиденье и, не говоря ни слова, включил радио, предоставив отвечать дикторам и комментаторам.

 

2

Когда я родилась, дедушка с бабушкой заказали маленькие бутылочки шампанского. На этикетках было мое имя, вес и дата рождения.

Брайан и Нора с гордостью сообщают о рождении дочери: Кимберли Рэй Миллер

23 декабря 1982 года, 10.49.

3 фунта 2 унции

Они подарили эти бутылочки родным и друзьям только через два месяца после моего рождения, поскольку не были уверены, что я выживу. Я родилась на три месяца раньше срока, как и мой отец. Врачи говорили родителям, что недоношенность не наследуется, но мы с отцом были на удивление похожи: одинаковый IQ 138, одинаковый китайский гороскоп — год Собаки, одинаковая неспособность понять, как люди могут есть карамель по собственному желанию.

Мама опустила козырек от солнца и повернула зеркальце, чтобы видеть меня. Отец вел машину. Мама машину не водила. Права у нее были, и теоретически она все знала, но страшно боялась руля. Страх перед вождением особо не мешал ей, когда они жили в Бронксе, где оба родились. Но за несколько лет до моего рождения родители решили переехать в пригород. Мама часто говорила, что чувствует себя на Лонг-Айленде узницей, целиком и полностью зависящей от отца. Но в 80-е годы жить в Нью-Йорке было небезопасно — по крайней мере, в той его части, где родители могли себе это позволить.

Я видела, что мама за мной наблюдает — наши глаза встречались в зеркале. Поймав ее взгляд, я попросила рассказать о моем рождении. Эту историю я была готова слушать бесконечно. И мама всегда сразу же говорила, что я — настоящее чудо. Я воспринимала эти слова серьезно, словно свою должность, и требовала, чтобы мама детально и подробно рассказывала о моем чудесном появлении на свет.

За два дня до Рождества мама принимала душ, и у нее отошли воды. Она не сразу поняла, что случилось, поэтому позвонила своей матери, чтобы узнать, как начинаются роды. «Не помню, это было так давно», — ответила бабушка. Мама была беременна первым ребенком, моего появления на свет ждали где-то в марте, и она решила, что это нормальное для беременности явление. Она начала собираться на работу. В то время мои родители работали вместе и каждое утро ездили на Манхэттен.

— Мы были уже на полпути к городу, когда я поняла, что ты ведешь себя как-то необычно, — продолжала мама. — Я позвонила своему врачу — он был в отпуске, играл где-то в гольф. Он велел мне немедленно ехать в больницу при университете Стоуни Брук, потому что у них есть отделение реанимации новорожденных.

Тут, как всегда, в разговор вступил отец — он до сих пор обижался, что его не пустили в родовой зал. Ему пришлось смотреть через окошко. Размеры и форма этого окна менялись от одного рассказа к другому: то оно было круглым, то в форме бриллианта, а то его вообще не было, и бедному папе оставалось подсматривать в щелочку в двери.

— Я слышал, как твоя мама кричала на докторов, — засмеялся он.

— Я хотела только девочку. Если бы ты родилась мальчиком, я продала бы тебя, — сказала мама, и я ей поверила.

Если бы я родилась мальчиком, меня назвали бы Эриком. Мальчиком Эриком, которого продали, потому что он  оказался не девочкой. Я всегда была похожа на отца — светлые волосы, голубые глаза, круглое лицо. Я представляла, что Эрик был бы похож на маму — невысокий, с карими глазами и непокорными рыжими волосами.

В конце концов, по словам отца, меня вывезли из родового зала, а он побежал за врачами с криком: «Эй, постойте, это мое!»

Самая любимая моя часть рассказа!

Мама не могла забеременеть два года. Врач прописывал ей специальные  лекарства, но мама их не принимала, опасаясь, что у нее родится двойня или тройня.

— Не думаю, что смогла бы любить нескольких детей, — говорила она. — Моя мать не смогла.

Мама и бабушка недолюбливали друг друга. Насколько мне известно, отношения их стали портиться, когда моей маме было всего пять лет и у нее появилась младшая сестра Ли. На сестру мама никогда не обижалась, а вот на родителей обиделась на всю жизнь.

Бабушка и дед приехали в больницу через неделю после моего рождения. Как вспоминает мама, бабушка дала ей такой материнский совет: «Она наверняка умрет. Лучше не привязывайся к ней». Мама никогда не пропускала эту часть рассказа. И сколько бы раз она ни рассказывала мне о моем рождении, она всегда страшно злилась.

— Мы не были уверены, что ты выживешь, но пока ты была с нами, мы хотели, чтобы ты чувствовала нашу любовь.

А дальше шел длинный перечень испытаний,которые родителям пришлось вынести. Им не разрешали брать меня на руки и кормить. Они каждый день усаживались возле кювеза для недоношенных и разговаривали со мной. Я «забывала дышать» — тогда ко мне подходила медсестра и напоминала об этом важном процессе, встряхивая мою ручку или ножку. Если бы прошло десять дней без этой забывчивости, меня отпустили бы домой, но я ухитрялась «забывать» на девятый день…

А однажды родители пришли навестить меня после работы и увидели, что из моей головы торчит иголка. Мама повернулась и убежала, чтобы я не видела, как она плачет. Потом она все же заставила себя вернуться — ведь там были другие дети, к которым родители не приходили. И эти дети умирали. «Им нужен был кто- то, ради кого стоило жить, — говорила мама, — а у них никого не было». Мои родители никогда не пропускали часов посещения.

Каждый раз, слушая эту историю, я верила, что родители любили меня — и только поэтому я выжила. Я точно знала, что мы втроем — настоящая семья, а я — настоящее чудо этой семьи.

Перевод: Татьяна Новикова

Поддержать лого сноб
0 комментариев
Зарегистрироваться или Войти, чтобы оставить комментарий
Читайте также
Павел Пепперштейн
Каждую неделю Илья Данишевский отбирает для «Сноба» самое интересное из актуальной литературы. Сегодня мы публикуем фрагмент романа Павла Пепперштейна «Странствие по таборам и монастырям»
Анна Козлова
Каждую неделю Илья Данишевский отбирает для «Сноба» самое интересное из актуальной литературы. Сегодня мы публикуем фрагмент романа Анны Козловой — иронической, драматической, страшноватой и воздушной истории сбежавшей из дома девочки-подростка
Книга «Правда о Мелоди Браун» впервые выходит на русском языке. «Сноб» публикует первые главы