Все новости
Редакционный материал

Александр Альтшулер: Знак не выявлен, язык облегающ

Каждую неделю Илья Данишевский отбирает для «Сноба» самое интересное из актуальной литературы. Сегодня мы продолжаем публикацию текстов из архива Александра Альтшулера (1938–2014), более всего известного благодаря ленинградскому «самиздату». При жизни вышло две его книги: «Неужели всегда ряд за рядом» и «Я не знаю себе имени». Текст предоставлен Галиной Блейх и публикуется с ее разрешения
9 июня 2019 12:41
Василий Кандинский «Поперечная линия», 1923 Фото: Public domain

***

Но жизненные его духи настолько были утомлены неизвестной работой исследования новых областей и беспрерывными усилиями осмыслить разнообразные темы того чего не было но быть может осуществится а когда и чем в ком и подавно неизвестным произношением и слогом перелистнутым тенью от страниц вспорхнувших образом освещенным невидимым глазу светом и тысячи приборов потребовались тому, чтобы осветить и успокоить воспаленное воображение. Но где и в чьем русле — мы были и мы никто, а впереди и позади сверху и сбоку сзади и по диагонали в проблеме, и в стихе в дикости и неузнанной природе, запекшейся на солнце и освещенной темнотой, нет, не мы, а чьи-то мысли захлестнутые в нас и вышедшие блеском в зеркалах отражений, восторгов, негодования, издевок и всполохнутые выйти, спряженные мышами, и закормленные кроликами в клетках в природе собственной и ничьей, растерянные и собранные стихией и пульсом комнатным и настольным где и в чем заброшенные позади и собранные без собраний заполнением фраз, точек, запятых, восклицаний и сомнений в природе с каменным лбом, поросшим спутанными волосами, нитями знаками безволия и подчинения власти и порядка, тепла и хаоса волн бесконечных дыхания несовершенного вечностью и мгновенным удивлением перевернутым и закинутым за много жизней, пульсом застывшим без знаков лирики и коммунальный Петров курит трубку с глазами медузы тянущих детей с заткнутыми дырками щелей в полу, с наблюдением непроизношения с сыростью и хламом без вопросов почему с карточной игрой и сном без сна с вещами живущими в разных местах освещения и натюрморта, обрезанными полосками мелочей и зашитых дыр новых покупок с копией всегда одинаковой в разных освещениях одного и того же с бледным поиском совершения выстрела листьев предрассудков суждений языка и засовов следующих из грамматик букв слов, за́мков, выбора без выбора, юмора поворота и домов из разных мелочей взгляда пустого близкого и далекого неисчезающего в ничего, а ничего... Кто скажет где фигура сделала ход и не ход, а где всегда обратно вперед не движется, а существует жует губами и в реальности происходит без нее, где подарки завернутые в узелки развиваются зачем и вперед и назад в движении жилы разрезания и ничего в ничего и умозаключение попадает в сундук дома и ждет брачного приложения и эта жизнь запекшаяся на пленке, но пора...

<1970-е>

***

Все кругом дело, а как же иначе, даже смерть — дело, и за ней и под ней и пред ней и в ней и над ней как хорошо окунуться и плыть, а созданные берега смотрят дедом и бабкой, одеваясь молодыми воспоминаниями листьев, цветов, света и тени, или сами купаются, одеваясь в нас? Берега тонут в молчании, а залив шумит как мастер стружками звуков туда и сюда обтачивая камни ликами взглянувших на него, и, может быть суша для воды — это статуя и мы, брызги выброшенные на берег, продолжаем ее дело вечного скульптора создающего подобие творца или то, что возвращает его к нам.

<...>

14 октября 1975

***

Бессюжетность — защищаю ли я ее. Или ничтожество своевременья накапливает тоску кошкой, собакой, верой и терпимостью; или истасканные слова поднимаются на канате выше и выше; или бросить все туда, откуда произошло, где все в огне не сгорает; или успокоенностью принять облик маршала отдающего приказы себе подобным; или с французской ясностью не задавать вопросов, на которые нет ответа; и в ответе не стремиться создать форму угодную, сцепленную с завтра; а расположение, а беседа, а вздыхание, а что почем без почему без заботы о мешке долга и растворенной индивидуальности (хоть кусочек, хоть малость, хоть прелесть, только не замкнутость собиранием отошедших знакомых и прятание за стеснением и в общем без различия окунуть захватить, остыть и только скрипом случайным, надрессированным, скрывающим и отдающим с остатками сгоревших мелочей)...

<1970–1980-е>

***

Восторг печален, он в униформе, его побреют,
отгладят, тронут, и вот заверчен он производит
салютный выстрел возвратным звуком.
Земля легка, власть далека, река мертва,
ворота тесны, — там и книги
мешают лечь туда, где есть ты.

Ты знаешь, мастер ушел в сомненья, что матерьял — само-рожденье, он прикоснулся и где же звон, он матерьял, а мастер вон — за увертюрой...

Вы выросли в чужие мысли, свои прибрежные густые, без поиска и лишь каприз предела задел, где будущее тлело и самоорган живою ивой смотрел в себя.

На конвейере люди провожали одиночками то, что всегда здесь, и что не может быть осталось в предельном разуме несуществующего, в продолжении традиции не умеющей свернуться в ожидании катастрофы и долгих, долгих построений гармоний влекущих другие неизведанным мастерством.

... Неудовлетворение или прощание произошло искрами, или в другом искрами, посаженными на чужие самовары старой подрумяненной куклой и короткая прогулка по незнакомому разуму и инерция дыхания, туманящая огни и долгое происхождение не удивляющее никого, восклицательный знак в чужих глазах веревочного человека, комильфо в бантах и завязках и отпевание в ресторане «Морской гул». Теснота заполнила тишину эманацией, распространенной в других, и передачей ростом и процветанием.

8 ноября 1981

***

И он кричал про то, что плакал
и ветер память сторожил
среди оборванных чернил
и не пуская блеск до утра
кому-то на ухо твердил
а тот вперед не угодил
и все чудачество-артачество
и все стихи и не стихи
он бросил в

.................................................

Рашель Львовна, из какого вы племени?

— Я из племени Рашелей, Львов давно и догорели, не уста, а смычки тел, ты хотел того, что смел? Или был подобен качке — невозможной, лютобренной, нескончаемой, неверной, теловетренной, простой.

Глубинной связи не имея, ни обретать, ни отстоять, он хохотал, рубил деревья и был растением, смеясь.

<1980-е>

Мы никогда не знаем, что нас настигнет

Мы никогда не знаем, что было, будет, что за словами? — чужие связки, чужое горе, чужие звуки, и вот реальность спеклась на солнце и неподвижна, лесами дует; а ты пришелец легко и страстно и без сомненья в чужих просторах; и что нас тронет, что будет дальше уже не с нами в другом неблизком, закрытом чем-то чужом сознанье; качает ветер движеньем беглым чужие волны, чужим дыханьем; кругами мысли простор застынет, но и в прорыве чужое пламя не языка, а звуков духа тебя приявших чужим подобьем; в переустройстве, за загородкой, наукой близкой искусством страстным, что вырастает в неблизком горе без голосов за темнотою? Ты знаешь Майя, Алиса, Двойра, что нет покоя и за стеною, ни в склепе тесном, и вы в кипящем как пузырями фантом родите и он обратно столь скрытен в мире и незаметен, вдруг растворится не знав полета, где темнота движеньем страстным без ног, без рук в одно мгновенье; а брызги моря? — одно купанье, барашки духа и Двойры смеха или в Алисе блестящим ахом и в Горбунове чужим доспехом. А темнота? Она сегодня, она и завтра, а ты в сомненье? Закончи мысли легко и больно и за познанье лети в прорехи, но где-то склонность не думать дальше все по закону, а мы-то, мы-то — помылись в ванной, одеты мягко и за стеною сидим умильно, ах, вы просторы — болезни тела, открытья древних, вопрос случайный — пустыни, лодки, обряды тайны искусства мира и причащенья.

В забытом доме пустеют мысли, не происходит за монументом, молитвы посох оставлен кем-то, хоть кости тлеют, но дух витаем. Кто поднял душу легко, воздушно и опустил плашмя о землю? С тех пор живое пронзило землю, где все плодится в бурлящем ритме, а предистоки забыты нами, мы потеряли, не возвратиться, живой гербарий, собой пронзенны себя не жалим своею тайной. Ах скрытый гений, ты не умеешь коснуться близко чужих просторов, заходишь прямо в чужое тело и опадаешь за подголоском.

8 ноября 1981

***

— Нет времени для жизни, — лишь творчество в нем.

— Как вы это понимаете, — спросил бухгалтер, — мои костяшки не фиксируют его.

— И разрушитель, и создатель, — сказал пауку инкогнито и ушел в лес пасти стихотворение.

«Физиология и дань — ответ и привет, дал, взял получил, отлучился встал в сторону и пожертвовал норме сумасшествием».

— Не кляни, о не кляни, забудь, что растешь обратным возрастом, и не приходи к знаку, не свойственному тебе.

— Юность и действо в созревании колоса и рыба страстей в пылу костра.

— Одинокий темнотой иду.

— И вы с нами, и вы с нами, о палочки разделения на вы или я, о щепотки голосов своих, чужих.

— Вы мне не нравитесь, не как вы, а ваш огород предназначения в зацепленную чужую тишину.

— Кто сказал, что нас нету и унес последний флаг в пучину неизбывного океана и отражения на поверхности той или иной откровенности нужной или ненужной, умершей или происходящей, дарующей или исчезнувшей со знаками образов лунной и другой дороги в предвосхищении среднего события формы и порядка незаметностью перешедшего геройство.

Форма времени тяжелая металлическим листом и знаком каналов воспроизводимости в попытке экзальтированного подражания не древних и не этих форм.

День, проглоченный обратной панорамой, снимок леса без теней и осколков и длинная пугающая церемонная речь.

— В крайнем излишнем экстазе, в заботе другого берега о сохранении тупого столкновения.

— Не бросай меня, о не бросай, — чум услады в рогах оленя и соль притяжения в тянущем лесе и игра далекая и близкая в шлафроке: мадам, кюре, в поклоне сомкнутого обычая и отверстая музыка ручьем в другое.

«За что мы держимся, не зная где и беременный голубь сопровождает бытие и растерзанное волнение вскрытых голосов».

— Не дари мне себя, а улетай в чужие стены без обозначений покинутых камней.

— Чужая жизнь как выдумка на фоне застроченного горизонта.

Я прикоснулся к чужому обличью и попал в пыль библиотек без начала и конца существенного порядка, и насекомое обернулось собакой и присело у несуществующего куста.

— Подражание, собратья, далеко от источника, источник от русла, русло от природы себя и себя от себя, — так прыгали дети, играя в скакалку.

— Тихо! — воскликнул лектор и открыл сеть знаковых формул представлений живого пахаря и существа анабиоза.

Древняя муха плевала на всё, и ее созерцание было без жизни смерти в тихом ползке напоминания и ушедшей перепалке катаклизмов, раскрывая организм осыпей дальнего в лакированных формах застекленных витрин.

— Все намек, намек, намек, а не состояние.

— Приближайтесь, дайте свободу и вот больничная палата, как вы и чувствуете, печень, почки, сердце, пищевод.

— Вот он, вот он, — за окном, диктор, на дереве, в листве, коре, летящей стрекозе и обученной бабочке — свидетельнице деторождения.

— Бросьте чепуху, — где кишечник, куда вы дели его.

— Он сушится там простынями раскрученных полотен и на них нарисована охота.

— Где?

— На стене, потолке, кровати и трепещущий сосед задохнулся в себялюбии сохранения.

— Проще, проще, не трогайте — искусство в другой попытке.

— Нет в пытке.

— Оставьте, пациент, где мозги, иглы не отвечают на раздражимое вещество. Куда вы его дели?

— Вот оно, играет коробочкой транзистора.

— Пора вас налево?

— А вас?

— Мы не сойдемся, пациент; накапайте, сестра, ему в голову глюкозу и пусть комары и мухи захлебнутся в ней.

— Мои глаза, мои глаза, вы видите, доктор, они устали видеть то, из чего родились и стоять на страже отражения и плескаться в песок несуществующим.

— Пропишите ему фонарь, он вышел из себя.

— Мы соберем его, доктор, утром и отправим на выставку в музей представлений о ничто.

— Сколько их там?

— Уже около тысячи.

— Тесно.

— Может быть, в другой склеп непризнанных неопознанностей.

— У нас сегодняшний день, вон его отсюда, куда хотите; вон человек с язвой пищевода, пусть он стонет на этой койке, а этот уже давно за ладьей Харона.

— Ах, доктор, простите меня, не смел обидеть, но белая одежда — это белое знамение близкого разговора во вседневной невозможности поделенной на порядок закопанной и раскопанной природы, и я не буду мальчиком, играющим в безделушки на вашей мыслительной панораме, смиряясь болезненной гордыней, и стану простым мещанином удобным для ваших рук и представлений о материале и глине образа, рисующего издалека мастера форм, а дальше увидим, что за чем и оставим потомку совместный вымысел характерных одиночеств с попыткой воспроизведения фонтаном, деревом, скамейкой, лотошником и оркестром в саду, лицензией и маркой одной лишь формы без карточной игры в случайное постоянство.

А время свилось клубком и усилием титана он открыл течение в выпрямленной панораме следующих событий.

Событие 1.

Узнавание себя театром, политикой, и обычным хором подмоченных вариантов.

Событие 2.

Сказание о любви и смерти как признаках а не знаках.

Событие 3.

Знак не выявлен, язык облегающ и тонкие нити тире и точек в скромном произношении телефонных и телеграфных сообщений на казалось бы обычном языке и не сбивка, не натянутость, а приятие форм и течение по ним намеков и случаев образующих сеть передаваемых образов соединений времен, лет, судеб, органичных формам соединений и совершенно космических тайн. Вот здесь точка засохшая землей и за прахом.

Событие 4.

Возврат в образ. Существование в соревновании с самим собой. Обездоливание, возвращение, сутолока, безразличие и тишина воспроизведения пустующей жизни. Случай и казнь и длинная любовь в непривычных формах и превращение ее в облекающее другую несообразную с ней сущность и отпугивание ее в простоте тихой жизни, протекающей свободно и эфемерность тела обмененного последней точкой в другую заживленную природу.

Событие 5.

Магические знаки быстродействующих сообщений и изумительная реакция тела вдруг оживших материков переплетенных в всегда.

Событие 6.

Индивидуальный образ отношений без отношений и отношение, прыгнувшее нераскрытым доселе ожиданием соседа, животного, человека, вещи, движения, одежды и заговоривших образов всего окружающего.

Событие 7.

Магия чисел, рассыпанных в далекие сравнения и открытие памяти в прозрении утонченном и в облекании мелких шатров, язы́ки нерасшифрованных состояний и необыкновенных превращений в тончайшем разуме фантазии в слепой догадке рисунка в отдаленных формах обоза воспоминаний и возвращений.

Событие 8.

Случившееся или неслучившееся в свете рождающем и гасящем.

Событие 9.

Бледное повторение в технологии неузнанного.

Событие 10.

Присутствующее во всем и во всех предыдущих: «Не давай душе покоя», ибо покой снимок действия, и не путай реальное с его обликом в чистом другом.

Событие 11.

Давайте не разделяться и вместе но не в пошлом реализме, а отдалении приближения обратным.

<1970–1980-е>

Публикация Галины Блейх

Соблюдена авторская пунктуация

Поддержать лого сноб
0 комментариев
Зарегистрироваться или Войти, чтобы оставить комментарий
Читайте также
«Здесь начинается ночь» развивает интригу фильма «Незнакомец у озера» и становится почти что его продолжением. Жиль испытывает непостижимое влечение к 98-летнему старику. Он никак не может разобраться в своих чувствах. Возможно, это любовь. Но безжалостный начальник бригады жандармов намерен положить конец этому безобразию. Поначалу для Жиля это всего лишь увлекательная фетишистская игра, но ему придется дорого за нее заплатить
Каждую неделю Илья Данишевский отбирает для «Сноба» самое интересное из актуальной литературы. Сегодня мы публикуем фрагмент нового романа Харуки Мураками «Убийство Командора»
Главный герой романа шведского сценариста и писателя Стефана Анхема «Жертва без лица»— полицейский Фабиан Риск. Вместе с семьей он переезжает из Стокгольма в Хельсингборг и спустя некоторое время Фабиан понимает, что ему угрожает опасность. «Сноб» публикует первую главу