Шоу Сноба на Youtube Шоу Сноба на Youtube Шоу Сноба на Youtube Шоу Сноба на Youtube
Шоу Сноба на Youtube Шоу Сноба на Youtube
Все новости
Журнальный материал

Dream Тим. Чистое искусство Тимофея Колесникова

В 17 лет он фотографировал пенсионеров и брошенных детей в Салехарде, потом перебрался в Москву и стал снимать звезд и светскую тусовку. Сейчас Тимофея Колесникова интересует чистое искусство, а новый пункт назначения — Нью-Йорк
14 декабря 2019 9:40
Тимофей Колесников

Встреча в Басманном суде

Мы познакомились в Басманном суде. Точнее, я встречал его где-то и раньше. Но тут мы простояли спина в спину почти три часа, и я успел вдоволь насмотреться на его шевелюру, гвардейскую осанку, белый свитер, обтягивающий мощные плечи борца или ватерполиста. Первая мысль: актер? Тогда почему я не знаю его имени? Лицо знакомо, но в кино я его никогда не видел.

Шло первое судебное заседание по «театральному делу». В зал нас не пустили.

Мы стояли в длинном коридоре, молча прилипнув к монитору, где то и дело всплывали изображения Кирилла Серебренникова, сидящего в клетке. И это зрелище наполняло душу таким леденящим ужасом, что все боялись пошевелиться.

Время от времени парень в белом свитере доставал маленькую камеру, размером не больше дамской пудреницы, наводил ее на экран монитора и щелкал, как мне казалось, совершенно бессмысленно. Что тут снимать? Но эти щелчки, похожие на стрекот цикады в ночи, возвращали в реальность. В них был какой-то другой, деятельный и живой ритм, не желавший подчиняться мертвенной церемонии, разыгрывавшейся у нас на глазах. И сам фотограф в белом как будто выпадал из ситуации всеобщего смятения. В нем была какая-то величественная отрешенность. С высоты своего двухметрового роста он наблюдал за происходящим без всякой надменности, а с заинтересованным любопытством. И даже с сочувствием. Но при этом не забывал нажимать на спуск, почти не выбирая никаких ракурсов и как будто не думая об освещении. Потом белый свитер (как я его про себя окрестил) исчез.

Творческие эксперименты с командой единомышленников Фото: Тимофей Колесников

И встретились мы спустя две недели уже совсем при других обстоятельствах: старинный особняк, гала-ужин, black tie, вечерние платья в пол, баснословные драгоценности… Весь этот фарфорово-хрустальный мир, существующий в параллельной реальности Басманному суду и его окрестностям. Тем не менее за аперитивом все говорили только о Кирилле.

Мой незнакомец на этот раз был в идеально сидящем смокинге Gucci. Все с той же платиновой камерой на запястье, которую он легко вскидывал, едва поднося к глазам, и, ослепительно улыбаясь, делал несколько безошибочных, как контрольный выстрел, щелчков. Дамы расцветали под его взглядом и готовы были позировать бесконечно. Мужчины, забыв о бокалах с недопитым виски, подбирали животы и принимали наиболее выигрышные с их точки зрения позы. Этот маленький спектакль на фоне логотипа знатного бренда был разыгран как по нотам.

Брайан Ферри Фото: Тимофей Колесников

В какой-то момент дошла очередь и до меня. Он тут же вспомнил, где мы недавно виделись. И по его лицу я понял, что он не ожидал меня тут встретить. Не то чтобы нас связывала какая-то страшная тайна. Тем не менее что-то почти родственное, какой-то душевный контакт, отделявший нас от других гостей, вдруг на секунду возник и еще больше усилился, когда он протянул мне руку: «Тимофей». Наверное, так встречаются и смотрят друг на друга люди, пережившие вместе кораблекрушение или побывавшие в лифте, который должен был разбиться. Но не разбился. Все, как видите, живы. И даже смеются, едят суши и надеются на счастье.

Мы обменялись телефонами. А через какое-то время он сам позвонил.

Стена с фотографиями Тимофея Колесникова в его московской квартире Фото: Тимофей Колесников

Звезда Салехарда

…Мы сидим в маленькой квартирке на Смоленском бульваре. Одна стена сплошь завешана фотографиями. В основном это черно-белые портреты. Лица, лица, лица… Знаменитые, безвестные, случайные прохожие, мировые звезды. Все в одну кучу, без всякой табели о рангах. Смотрят по-разному: пытливо, будто стараясь понять, кто и зачем их сейчас снимает; с напускным равнодушием («О сколько вас упало в эту бездну…»); с лучезарной, победительной улыбкой — мастерство не пропьешь! Тысячи оттенков, полутонов, неуловимых  обертонов. Тимофей Колесников ловит своей камерой, как сачком бабочку, это невыразимое состояние души, когда человек абсолютно открыт, обнажен, распахнут. Когда он забывает о своей маске и еще о тысяче дел, которые его неотступно ждут за кадром. Но есть этот миг «сейчас и навсегда», за который Тимофей отвечает. И надо ему просто довериться, отдаться, подчиниться. Он не станет требовать слишком многого. В лучшем случае попросит подойти к какому-нибудь дереву и прижаться к нему щекой, как это сделал по его просьбе выдающийся фотограф Юрген Теллер. Или просто замереть на фоне белой стены и глядеть прямо в камеру, как Наоми Кэмпбелл. Или не замирать, не позировать, просто жить, дышать, смеяться, как это умеет Наталья Водянова — многолетняя подруга и героиня множества его фотосессий. Кого-то может удивить и даже шокировать соседство мировых топ-моделей с портретом одного из главных апостолов русской сцены Анатолия Васильева. Или голая задница светского фотографа и большого раздолбая Алексея Киселева рядом со снимком могилы Марлен Дитрих. Но это жизнь! Беспрерывный поток жизни, проходящей через камеру, глаза и душу фотографа Тимофея Колесникова. Что-то от этого потока осталось на стене на Смоленском бульваре, что-то — на жестких дисках, которые Тимофей увезет с собой в Америку.

Молодой ненец Фото: Тимофей Колесников

Наша встреча состоялась как раз накануне его отъезда. Мы пили какой-то необыкновенный зеленый чай, который Тимофей заваривал сложно и долго, демонстрируя непостижимое для меня искусство чайной церемонии, и, несмотря на неизбежные предотъездные хлопоты и нервы, демонстрировал буддийское спокойствие и безмятежность. Откуда это в нем? Откуда непоколебимая уверенность, что весь мир принадлежит ему? Что Нью-Йорк тоже будет готов пасть к его ногам, как когда-то Москва?

«Россия — страна возможностей» — эту фразу я подсмотрел у него на стене. Обычная дощечка. Белые буквы на черной доске. Но они могли бы стать девизом не только Тимофея Колесникова, но и всего его поколения. Салехард — крошечный город с населением пятьдесят тысяч жителей, расположившийся прямо на Полярном круге. Морозы страшные, до —56 градусов. Машину утром не завести. Сколько себя помнит, зимой стабильно спал в одежде. И даже не представлял, как возможно иначе. Детство прошло на улице Геологов, 26. Родители, ковер, телевизор. Перекошенный двухэтажный дом. Без воды. Один коридор вдоль дверей. У каждого своя большая бочка. Раз в месяц приезжала водовозка — как правило, по воскресеньям. Шланг тянули в окна, а потом передавали друг другу. Поскольку выпивать все начинали с вечера пятницы, трезвых было немного. Случались драки. Но этот ритуал со шлангом, из которого текла вода, как-то всех на время примирял.

— Я рос невероятно пугливым и мнительным ребенком. Боялся всего. Боялся выходить из дома. Атмосфера вокруг была очень агрессивная. Но меня воспитывали хорошим человеком, христианином. Я был очень скромный, застенчивый, послушный. Старался прилично учиться. Хотя это начало девяностых. Абсолютно героиновые годы. В школе кололись все. Я видел горы шприцев в туалете, видел старшеклассников, сползавших по стене в наркотическом трансе. До сих пор непонятно, как мне удалось этого избежать. Наверное, причиной был мой дикий страх. Ну и мама, конечно. Она буквально билась за меня. Она подсовывала мне разные брошюры про опасность наркотиков. Дня не проходило без ее разъяснительных бесед. Она сама была медик и знала, к каким последствиям это может привести.

Как теперь вспоминает Тимофей, с родителями особого дружеского контакта не получилось, но была любовь и уважение. Мама родила его в 37 лет — большой поколенческий разрыв. Многие вещи хотелось бы скорее забыть, но прошлое настигает. Например, он не выносит запаха бензина. Отец служил у разных начальников водителем и по воскресеньям часто таскал сына в гараж, где шел, конечно, бесконечный кутеж. И эти разговоры шоферов, их выпивка с закуской на газетке, разложенные запчасти на полу. Тимофей до такой степени не любит всё, что связано с автомобилем, что, даже получив права, не захотел водить. Но это позже, уже в Москве. А пока он ходит по маршруту, который ему предписан судьбой и его местом прописки: школа, потом нефтегазовый институт, куда поступил без всякого блата, и областная газета «Полярный круг», где с шестнадцати лет работает штатным фотографом.

«На каблуках ближе к Богу» — слоган нулевых Фото: Тимофей Колесников

— Это вообще фантастика. Прихожу в редакцию. Можно поговорить с главным редактором? Можно. Почему-то меня к нему пускают: кабинет, книги, пахнет свежим лаком... «Я буду делать для вас лучшие снимки, — объявляю с порога. — Буду делать для вас все первые полосы», — почти выкрикиваю я. А так совпало, что газета тогда праздновала юбилей — пятнадцать лет, а их единственный штатный фотограф в честь праздничка запил на две недели. Короче, меня отправляют в отдел кадров, где оформляют на полную ставку. И я начинаю работать просто как бешеный. Снимаю всё подряд. Меня освобождают от занятий в институте. Ну как же, чувак делает первые полосы. Это круто! Под конец года получаю серьезный заказ — снять серию портретов «Красивые люди Севера». Разные там оленеводы, предприниматели, начальники… Теперь меня уже знают все. Тимофей — звезда Салехарда. Через год устраиваю свою первую выставку «Твои эмоции». Это были «социальные» фотографии: удивительно, но в 17 лет меня волновали брошенные дети, пенсионеры... На выставку пришли все главные люди города. Окна музея выходили на центральную площадь, где горел Вечный огонь. Почему-то запомнилось больше всего это соседство моих фотографий с Вечным огнем. И мысль, которая вдруг пронзила меня: «А что же дальше?»

Белорусская деревня Фото: Тимофей Колесников

 А дальше была Москва. Что ж еще? Его приезду предшествовала долгая эпопея по сбору денег, изматывающая осада главного спонсора, аукцион-продажа работ. В результате в Москву он приехал с двумястами тридцатью тысячами рублей, из которых сто шестьдесят тут же ухнул на покупку аппаратуры. Это был самый дорогой Canon из всех возможных, с кучей разных неподъемных прибамбасов. Долгое время Тимофей пребывал в уверенности, что чем лучше аппаратура, тем она тяжелее. Поднять его рюкзак было невозможно, таскать на себе — геройство.

На озере Комо Фото: Тимофей Колесников

Но он мужественно штурмовал с ним все главные глянцевые цитадели столицы. Срабатывали энергия, харизма, страсть и невероятная жажда работы. Впрочем, у него не было выбора. Он знал, что больше не вернется в Салехард. И даже когда с разницей в год один за другим умерли родители и Тимофей поехал их хоронить, то пребывал в каком-то мутном тумане. Неужели это его город? Неужели он тут жил когда-то?

Салехард, дом в котором родился и вырос Тимофей Фото: Тимофей Колесников

— Родители похоронены в разных местах на одном кладбище. Но я верю, что души их соединились.  Мама говорила, что жила с отцом только ради меня. Когда я приезжал в гости, атмосфера была довольно нервная. Нам сложно было общаться. Восемь лет мама боролась с онкологией, очень сильная была. У меня почти не осталось ее фотографий. Женщина, которая ее лечила и помогала духовно, убедила, что ей нельзя фотографироваться, мол, это отбирает энергию. Я как раз в это время всерьез занялся фотографией. Так получилось, что я снимал всех, кроме своей семьи. А отцу ничего не надо было, только чтобы его оставили в покое. Он приходил с работы, включал телевизор и сидел, уставившись в него. И так изо дня в день. Через год после мамы его не стало. И эти два моих приезда в Салехард стали каким-то одним больным сном. Опять я стою в пустом холодном зале, опять передо мной гроб, опять все плачут. И та же самая «ГАЗель», везущая нас знакомым маршрутом на кладбище.

— Родня еще осталась?

— Да, скорее всего. Но я привык к одиночеству, для меня это очень живое, независимое состояние. У меня есть братья и сестры, близкие мне по духу.

Фото из интерната Фото: Тимофей Колесников

Connect, еще connect!

Тимофей наливает мне чай. О своих печалях он рассказывает без всякой мелодрамы. Его послушать, так жизнь — это какой-то фильм братьев Коэн и джазовые импровизации Бенни Гудмена. Есть в его историях, как и во всех фотографиях, какая-то насмешливая саркастичность, веселая невозмутимость бывалого солдата, проведшего бессонную неделю в окопе, но продолжающего шутить. И правда, ну не рыдать же теперь. Россия — страна возможностей.

— Представляешь, когда приехал в Москву, я не знал, кто такие геи!

— Неужели у вас в Салехарде не было ни одного?

— Может, и были, но я об их существовании не подозревал.

— Кроме этого каким было самое сильное впечатление от Москвы?

Дэнни Трехо хмурит брови Фото: Тимофей Колесников

— Все переживания были связаны с фотографией. С самим моментом проявления снимков. Получилось, не получилось. Есть кадр, нет кадра. От одной мысли об этом у меня начинали колотиться сердце и трястись руки. Случались шоковые состояния. Спасало только то, что я снимал ночью и дико хотел это сразу же увидеть. Однажды просыпаюсь. Где я? С кем я? Где камера? Ее нет. Плевать на камеру, страшно потерять отснятый материал. Звоню в «Симачев», где зажигали всю ночь. Нет ничего. Обшарил всю квартиру. Машинально открываю полупустой холодильник. Там стоит камера прямо со вспышкой и смотрит на меня в упор. А рядом початая бутылка вина. О счастье!

Потом было потрясение, когда он осознал, что его дорогущая, тяжеленная техника больше не нужна. К тому времени у Тимофея скопились немалые долги. И он решил загнать всё содержимое своего рюкзака, да и сам рюкзак в придачу. Это было невероятное облегчение: во-первых, он раздал долги, а во-вторых, распрощался с черным горбом у себя за спиной.

Скульптура святого Варфоломея Фото: Тимофей Колесников

В переходе на Курском вокзале он купил маленькую, невесомую камеру за двести долларов. И испытал нечто похожее на счастье. Но это было недолго. От ежедневных впечатлений у него взрывался мозг. Бывало так, что он снимал по семьсот человек в неделю. Москва выжимала по полной. В какие-то дни он был не в состоянии даже разговаривать и валился плашмя на кровать, чтобы проспать двенадцать часов. Но проснувшись, бросался в столичную круговерть вновь.

— Чего хотелось больше всего?

— Безумия. Мы могли веселиться сутками напролет. Для этого не нужен был повод. Никаких препаратов. Одного бокала шампанского вполне хватало.

Ульяна Сергеенко Фото: Тимофей Колесников

Жизнь как вечный праздник, как нескончаемая рейв-вечеринка, на которой король — Тим! Куда девался хороший, воспитанный мальчик из Салехарда? Теперь он летает частными бортами, зажигает в парижских кабаре с трансвеститами и в берлинских сквотах с мировыми звездами перформанса. Фотографирует первых красавиц мира. В двадцать три года у него своя студия и штат, которому он ежемесячно выплачивает зарплату. Его фото печатают Vogue, Dazed & Confused, целый ряд итальянских изданий. Редакторы знают: тех, к кому никогда не пробиться через плотный частокол из секретарей и ассистентов, Тим возьмет с ходу за положенные пятнадцать-двадцать секунд. Все звезды его, все редакционные и рекламные бюджеты для него. Он звезда!

— Какой же я был мерзкий, как пошло иной раз себя вел! Сколько друзей от меня тогда отвернулось! И как стыдно об этом сейчас вспоминать. Что спасло? Трезвое понимание того, что мое «звездное» сияние стремительно гаснет, как только в моем объективе оказывается настоящая звезда. Так было, когда я снимал Наоми. Так было с Канье Уэстом, когда я забыл включить вспышку. И получились концептуально очень черные и одновременно очень сильные кадры. Впрочем, иногда случались моменты, которые заставляли меня поверить, что всё не напрасно и я тоже чего-то стою. Однажды я встретил Александра Николаевича Сокурова. У нас было несколько фотосессий. На мой взгляд, удачных, но я не был до конца уверен, что он меня помнит. А тут он меня узнает. Мы здороваемся. Он меня обнимает и говорит: «Привет, мастер!» Это было круто. Сам Сокуров!

В гостях у ненцев Фото: Тимофей Колесников

Чай на Гудзоне

Как у любого фотографа, у Тимофея есть свой кумир в мире фотографии. И в каком-то смысле даже учитель. Это Хельмут Ньютон. Первый раз он специально прилетел в Берлин, чтобы побывать на его могиле. Прямо в аэропорту купил красные розы и поехал на кладбище. Могилу нашел быстро. Одна роза досталась Марлен Дитрих, ведь они там рядом. Самое главное, чему он научился на портретах Ньютона и других великих фотографов, это вступать в мгновенный контакт со своей моделью. Глаза в глаза. Тут же, без долгих прелюдий. Тимофей это называет английским словом connect. «Законнектиться» — главное условие любой удачной фотосъемки.

— А были случаи, когда нельзя было снимать, а ты снимал?

— Это самое сложное в нашей профессии. Вечная дилемма: что отобрать, что можно показать герою, что лучше удалить? Люди расслаблялись со мной, потому что знали: я их не подставлю. Их доверие и открытость сделали меня тем, кто я есть сегодня. Я легко могу распрощаться с любым кадром, если в нем нет подлинной эмоции, если от него не идет энергия жизни. В конце концов, эмоции не имеют срока годности. Они остаются на фото такими же свежими и яркими, как тот день, когда я снимал.

В какой-то момент Тим перестал снимать светские вечеринки. Ни за какие деньги! Кличка «светский фотограф» ему надоела. Он переключился на театр. Сделал серию великолепных портретов для «Гоголь-центра». Теперь он всё снимает на черно-белую цифру. Мечтает заняться чистым творчеством. Закрыл студию, распустил свой штат. Всё делает сам. Медленно, вдумчиво, серьезно. Никакой суеты и непременного желания покорять новые вершины. Правда, в какой-то момент на горизонте возник Нью-Йорк, где он никогда не был. Почему бы не отправиться туда? Он давно подумывал об отъезде из Москвы. А если начать всё сначала? Я спрашиваю, есть ли у него контракт с каким-нибудь агентством или частной галереей. Нет. Ничего нет. «Есть друзья, знакомые, связи?» — допытываюсь я с упорством старшего товарища, привыкшего давать советы и наставлять на верный путь. Ничего всерьез, уклончиво отвечает Тимофей.

— Ну хорошо, а что ты сделаешь первым делом, когда приедешь в Нью-Йорк?

— Пойду к воде, сяду на набережной, заварю себе чай. Буду смотреть на Гудзон и пить чай.

Поддержать лого сноб
0 комментариев
Зарегистрироваться или Войти, чтобы оставить комментарий
Читайте также
Алексей Малобродский
Эти страницы написаны в крайней, пограничной ситуации. Домашний арест, а тем более тюремная камера ­— не самые комфортные условия для занятия литературой. Но то, что два главных фигуранта «театрального дела», режиссер Кирилл Серебренников и продюсер Алексей Малобродский, не сговариваясь, решили посвятить свободное время писательству, говорит о многом. «Сноб» первым публикует фрагменты из будущих книг Серебренникова и Малобродского и искренне желает нашим дорогим авторам победы во что бы то ни стало. Сегодня читайте фрагмент из книги Алексея Малобродского
Кирилл Серебренников
Эти страницы написаны в крайней, пограничной ситуации. Домашний арест, а тем более тюремная камера ­— не самые комфортные условия для занятия литературой. Но то, что два главных фигуранта «театрального дела», режиссер Кирилл Серебренников и продюсер Алексей Малобродский, не сговариваясь, решили посвятить свободное время писательству, говорит о многом. «Сноб» первым публикует фрагменты из будущих книг Серебренникова и Малобродского и искренне желает нашим дорогим авторам победы во что бы то ни стало. Сегодня читайте фрагмент из книги Кирилла Серебренникова, завтра — Алексея Малобродского
Юлия Гусарова
На самом деле Александр Паль – новый русский. Не тот, о котором сочиняли анекдоты 20 лет назад, а тот, в котором каждый сегодня узнает «своего». Ему идет быть любым: лютым, отшибленным, наивным, замкнутым. В новом фильме Нигины Сайфуллаевой «Верность» он предстает смятенным и обнаженным. Эротическая драма о супружеских изменах стала самым откровенным фильмом «Кинотавра» и дала нам повод поговорить с Палем об отношении к своему телу на экране и об авторитетах в кино, а также вспомнить историю задержания и освобождения из-под стражи после таинственного звонка из Администрации президента