Начать блог на снобе
Все новости
Редакционный материал

Кристофер Мур: Грязная работа. Отрывок

Каждую неделю Илья Данишевский отбирает для «Сноба» самое интересное из актуальной литературы. Сегодня мы публикуем фрагмент романа Кристофера Мура (издательство Phantom Press) про подручного Смерти, роль которого выпала неуверенному в себе владельцу антикварной лавки
11 сентября 2020 12:17
Энди Уорхол. «Череп». 1976 Иллюстрация: Wikipedia

Из дому Чарли вышел только через две недели — добрел до банкомата на авеню Колумба, где впервые и убил человека. Орудием убийства он избрал автобус сорок первого маршрута, шедший от автовокзала «Транс-Бей», по Бейбридж и к Пресидио мимо моста Золотые Ворота. Если вы нацелились попасть под автобус в Сан-Франциско, выбирайте сорок первый: с хорошей точностью, вид на мост у вас будет замечательный.

В то утро Чарли вообще-то не собирался никого убивать. Он намеревался раздобыть двадцаток для кассы в лавке, проверить баланс, ну и, может, захватить в гастрономии белой горчицы. (Черную он не переваривал. Черная горчица — это приправа, равносильная затяжным прыжкам с парашютом, годится для профессиональных гонщиков и серийных убийц, а Чарли для остроты жизни вполне хватало прекрасных образцов английской белой.) После похорон друзья и родственники оставили в холодильнике Чарли гору мясной нарезки — ею он и питался эти две недели, однако теперь сохранились только ветчина, темный ржаной хлеб и готовая молочная смесь «Энфамил», а без белой горчицы все это было невыносимо. Желтоватый пластиковый горшочек он раздобыл, и теперь, когда горчица лежала в кармане пиджака, Чарли стало как-то надежнее. Но парня сбил автобус, и она совершенно вылетела у Чарли из головы.

Стоял теплый октябрьский день, воздух над городом по-осеннему смягчился, летний туман прекратил свои неуклонные ежеутренние поползновенья из Залива, а ветерка дуло ровно столько, что несколько яхт, рассыпавшихся по водной глади, выглядели так, словно позировали для художника-импрессиониста. Ту долю секунды, за которую парень сообразил, что его давят, он, быть может, и не радовался такому событию, но лучше денька для смерти все равно бы не выбрал.

Жертву звали Уильям Крик. Тридцать два года, работал рыночным аналитиком в финансовом районе, куда и направлялся в то утро, когда решил остановиться у банкомата. На нем был легкий шерстяной костюм и кроссовки, а полуботинки для работы болтались под мышкой в кожаной сумке на ремне. Из бокового кармана высовывалась ручка складного зонтика, она-то и привлекла внимание Чарли — по виду сделана под ореховый кап, но пылала тускло-красным, будто ее раскалили в кузнице.

Чарли стоял в очереди к автомату, стараясь не замечать, стараясь выглядеть незаинтересованным, — но часть первая 3. Под автобусом номер сорок один не пялиться не мог. Она, блядский ужас, пылает, неужели никто не видит?

Суя карточку в банкомат, Уильям Крик глянул через плечо, перехватил упорный взгляд Чарли и попробовал силой воли растопырить полы пиджака в огромные крылья ската-манты, чтобы Чарли не увидел, какой код он вводит. Потом выхватил из автомата карточку, собрал отхаркнутую наличку, повернулся и быстро зашагал прочь, к перекрестку.

Чарли не выдержал. Ручка зонтика запульсировала красным, как трепетное сердце. Когда Крик дошел до самого бордюра, Чарли окликнул его:

— Простите. Прошу прощения, сэр. — Крик обернулся, и Чарли сказал: — Ваш зонтик…

В то же мгновенье, миновав перекресток Колумба и Вальехо, к остановке со скоростью около тридцати пяти миль в час подкатывал сорок первый автобус. Крик глянул на сумку у себя под мышкой, и пятка его кроссовки столкнулась с бордюром. Он стал терять равновесие — какой день ни возьми, все мы тоже так умеем: идем, скажем, по городу, споткнемся о неровность тротуара и для равновесия делаем пару быстрых шажков. Но Уильяму Крику удался лишь один. Шажок назад. С тротуара.

Тут уж пилюлю никак не подсластить, правда? Сорок первый долбанул его прежестоко. Добрых пятьдесят футов летел Уильям Крик по воздуху, пока не вписался в заднее стекло «СААБа» наподобие огромного габардинового мешка с мясом, после чего отскочил на мостовую и начал истекать разными жидкостями. Пожитки его — сумка, зонтик, золотая заколка для галстука, часы «ТАГ-Хойер» — поскакали по улице, рикошетом отлетая от шин, ботинок, крышек люков, и что-то упокоилось, преодолев чуть ли не квартал.

Чарли стоял на обочине, стараясь продышаться. Он слышал какой-то писк, словно кто-то дул в свисток детского паровоза, а больше не слышал ничего, и тут на него кто-то налетел. Чарли понял, что ритмично поскуливает сам. Парня — парня с зонтиком — только что стерло с лица земли. Понабежал народ, люди столпились вокруг, человек десять что-то рявкали в мобильники, водитель автобуса едва не расплющил Чарли, несясь по тротуару к луже крови. Чарли качнулся за ним следом.

— Я просто хотел спросить у него…

На Чарли никто не смотрел. Сестра так его убеждала выйти из квартиры, он наконец собрался с духом — и вот на тебе.

 — Я просто хотел сказать ему, что у него зонтик горит, — произнес Чарли, словно оправдываясь перед обвинителями. Хотя вообще-то его никто не обвинял. Все бежали мимо — кто-то к телу, кто-то прочь, — и Чарли пихали, затем озирались, точно столкнулись не с человеком, а с сильным сквозняком или призраком. — Зонтик, — сказал Чарли, ища глазами вещественное доказательство. И тут заметил его — почти на следующем перекрестке: зонтик лежал в кювете и по-прежнему пульсировал красным, как перегорающая неоновая вывеска. 

— Вон! Видите! — Однако люди собрались широким полукругом возле мертвого тела, все прижимали руки ко рту, и никто не обращал внимания на перепуганного задохлика, который у них за спиной нес какую-то околесицу.

Чарли пробился сквозь толпу к зонтику, ему очень хотелось удостовериться, а происшедшим его ушибло так, что он даже не испугался по-настоящему. Когда до зонтика оставалось шагов десять, он осмотрелся, прежде чем ступить на проезжую часть, — не едет ли еще какой-нибудь автобус. Снова к зонтику он обратил свой взор как раз в тот миг, когда из ливнестока змеей скользнула хрупкая черная рука, схватила зонтик и утащила под землю.

Чарли попятился, озираясь: заметил ли кто-нибудь еще то, что заметил он, но никто ничего не заметил. Никто даже взглядом с ним не встретился. Мимо протрусил полицейский, и Чарли успел схватить его за рукав, но, когда полицейский развернулся, глаза у него распахнулись в смятении, которое тут же сменилось на достоподлинный ужас. Чарли его отпустил.

— Извините, — пробормотал он. — Простите. Я вижу, вам работать надо… простите.

Полицейский содрогнулся и стал проталкиваться сквозь толпу зевак к искалеченному телу Уильяма Крика. 

Чарли побежал — через Колумба, по Вальехо, пока сопение и бой сердца в ушах не заглушили собой уличный шум. До лавки оставался всего квартал, и тут его накрыла громадная тень, будто от низколетящего самолета или гигантской птицы, и позвоночник у Чарли завибрировал. Он опустил голову, заработал руками и свернул за угол Мейсон как раз в тот миг, когда мимо проезжал вагончик канатной дороги, набитый улыбчивыми туристами, смотревшими прямо сквозь него. Он поднял взгляд — лишь на секунду, — и ему помстилось, будто в вышине что-то исчезает прямо над шестиэтажным викторианским домом через дорогу; тут он и влетел к себе в лавку.

Издательство: Phantom Press

— Эй, босс, — сказала Лили. Ей было шестнадцать — бледная, тяжеловатая в корме: ее формы взрослой женщины еще не окончательно перетекли от детского жирка к деторождению. Сегодня волосам ее выпал лавандовый окрас и выглядели они как шлем домохозяйки пятидесятых в целлофановой пастели пасхальной корзинки.

Чарли согнулся, опершись на горку с антиквариатом у двери, и глубокими задышливыми глотками хватал затхлый дух старья.

— По — моему — я — сейчас — кого — то — убил, — рывками вытолкнул он из себя.

— Отлично, — ответила Лили, игнорируя как информацию, так и манеру ее преподнесения. — Нам нужна мелочь для кассы.

— Автобусом, — произнес Чарли.

— Звонил Рей, — сообщила Лили. Рей Мейси был вторым служащим Чарли — тридцатидевятилетний холостяк с нездоровым отсутствием границ между интернетом и реальностью. — Он летит в Манилу знакомиться и с любовью всей его жизни. Некоей Мисс Давно-Тебя-Люблю. Рей убежден, что им на роду написано быть вместе.

— В стоках что-то было, — сказал Чарли.

Лили осмотрела царапину на черном лаковом ногте.

— Поэтому я сачкую, чтоб его подменить. Я это вообще делаю с тех пор, как ты… э-э… не с нами. Мне нужна записка.

Чарли выпрямился и добрался до стойки.

— Лили, ты слышала, что я сказал?

Под автобусом номер сорок один

Он схватил ее за плечи, но она выкрутилась из его хватки.

— Ай! Блядь. Отвянь, Ашер, садист уродский, у меня там новая татуха. — Она двинула его в локоть — больно — и попятилась, растирая себе плечо. — Слышала, слышала. Хватит шизовать, сильвупле. — В последнее время Лили, после того как отрыла в стопке подержанных книг на складе «Цветы зла» Бодлера, обильно пересыпала свою речь французскими выражениями. «Франсэз лучше выражает глубинную нуарность моего экзистанса», как она выразилась однажды.

Обеими руками — чтобы не тряслись — Чарли оперся о стойку, после чего заговорил медленно и подчеркнуто. Будто беседовал с человеком, для которого английский — неродной:

— Лили, у меня как бы очень плохой месяц, и я ценю, что ты жертвуешь своим образованием ради того, чтобы приходить сюда и отчуждать от меня клиентов, но если ты не сядешь и не проявишь ко мне, блядь, немножко человеческого сочувствия, придется тебя уволить.

Лили села на хромово-виниловый табурет из закусочной, стоявший за кассой, и отвела от глаз лавандовую челку.

— Значит, ты хочешь, чтобы я внимательно выслушала твое признание в убийстве? Все записала, может, даже достала с полки старый кассетник и зафиксировала на пленке? Ты утверждаешь, будто, пытаясь не обращать внимания на твое очевидное расстройство от горя, о чем впоследствии я вынуждена буду сообщить полиции и таким образом понести личную ответственность за отправку тебя в газовую камеру, — я тем самым проявляю черствость?

Чарли содрогнулся.

— Господи, Лили. — Ее зловещие скорострельность и прицельность неизменно его изумляли. Во всем зловещем она была чем-то вроде вундеркинда. Но имелась и светлая сторона: крайняя мрачность ее мировосприятия подсказывала Чарли, что в газовую камеру он, вероятно, все-таки не отправится. — Это было не такое убийство. За мной что-то следило, и…

— Молчанье! — Лили простерла руку. — Мне лучше не являть корпоративный дух через посредство предания своей фотографической памяти всех подробностей твоего отвратительного преступления, дабы не пришлось вспоминать потом в суде. Давай я про-

сто скажу, что видела тебя, но для человека, у которого шарики за ролики заехали, ты выглядел вполне нормально.

— У тебя нет фотографической памяти.

— А вот и есть, и это мое проклятье. Никак не могу забыть тщеты…

— За последний месяц ты минимум восемь раз забыла вынести мусор.

— Я не забыла.

Чарли поглубже вдохнул: привычность спора с Лили как-то даже успокаивала.

— Тогда ладно. Чур, не подглядывать — какая на тебе сегодня рубашка? — Он воздел бровь, словно тут-то Лили и поймал.

Девушка улыбнулась, и на какую-то секунду Чарли разглядел, что она просто мелкая пацанка, довольно хорошенькая и оттяжная под всем этим своим злобным гримом и прихватами.

— Черная.

— Удачное совпадение.

— Ты же знаешь, я ношу только черное. — Она ухмыльнулась. — Хорошо, что про цвет волос не спросил. Я только сегодня утром поменяла.

— Знаешь, это вредно. В краске токсины.

Лили приподняла на голове лавандовый парик, под которым обнажился коротко обрезанный свекольный ежик, затем опустила на место.

— Я вся натуральная. — Она встала и похлопала по сиденью табурета: — Сядь, Ашер. Исповедуйся. Наскучь мне.

Лили облокотилась на стойку и со всем вниманием склонила голову набок, однако с темной подводкой глаз и лавандовой прической больше смахивала на марионетку с порванными нитями. Чарли обошел стойку и сел на табурет.

— В общем, стою просто в очереди за этим парнем, Уильямом Криком, и вижу, что зонтик у него рдеет…

И Чарли изложил ей всю историю — и про зонтик, и про автобус, и про руку в ливнестоке, и про бег домой наперегонки с темной тенью над крышами домов, — а когда закончил, Лили спросила:

— Так откуда ты знаешь, как его звали?

— А? — сказал Чарли. Столько ужасного произошло,  столько неописуемо фантастического — и почему, почему нужно спрашивать именно об этом?

— Откуда ты знаешь, как его звали? — повторила Лили. — Ты же с ним даже словом не перебросился перед тем, как он кони двинул. Подсмотрел на чеке?

— Нет, я… — Он понятия не имел, откуда знает, как звали парня, только вот имя вдруг само написалось прямо у него в голове здоровенными печатными буквами. Он соскочил с табурета. — Мне надо идти, Лили.

И он ускакал на склад и запрыгал вверх по ступеням.

— Мне все равно записка для школы нужна, — крикнула ему вслед Лили, но Чарли уже несся по кухне, мимо обширной русской женщины, которая подкидывала на руках его малютку Софи, — прямо в спальню; а там схватил с тумбочки блокнот, который всегда лежал у телефона.

Его собственным угловатым почерком в блокноте значилось имя Уильяма Крика, а под ним — цифра 12. Чарли грузно опустился на кровать, держа блокнот в руке, словно пробирку со взрывчаткой.

У него за спиной раздалась тяжелая поступь миссис Корьевой — она зашла за ним следом в спальню.

— Мистер Ашер, что не такой? Вы бежил, как подпалённый медведь.

И Чарли — будучи бета-самцом, а за миллионы лет у них развился стандартный бета-ответ на все необъяснимое, — ответил:

— Они хотят моей смерти.

Перевод с английского Максима Немцова

Поддержать лого сноб
0 комментариев
Зарегистрироваться или Войти, чтобы оставить комментарий
Читайте также
Новая книга Бориса Акунина «Мiр и война» — седьмой том проекта «История Российского государства», в котором объединены исторические и художественные тексты. Действия романа разворачиваются в 1812 году. На этот раз уже знакомая читателю Катина выступает в роли сыщицы, которой предстоит раскрыть серию убийств. С разрешения издательства «Сноб» публикует первую главу
Главный герой романа «Дневник утраченной любви» Эрика-Эмманюэля Шмитта — сам автор. На страницах новой книги он делится болью утраты близкого человека, своей мамы, которая научила его любить и привила страсть к искусству. Перевод книги вышел в издательстве «Иностранка». «Сноб» публикует некоторые главы
До прихода Гитлера в Австрию в 1938 году юный Штефан и его подруга Зофи не знали беды и беззаботно проводили время. После захвата страны нацисты сослали его семью в гетто. Гертруда Висмюллер поездами вывозила еврейских детей в Британию. В одном из вагонов оказываются Штефан, его младший брат и Зофи. Перевод романа вышел в издательстве «Азбука». «Сноб» публикует некоторые главы