Шоу Сноба на Youtube Шоу Сноба на Youtube Шоу Сноба на Youtube Шоу Сноба на Youtube
Шоу Сноба на Youtube Шоу Сноба на Youtube
Все новости
Редакционный материал

Бизнесмен Лен Блаватник: Мы проходим через Третью мировую войну

В рамках благотворительного осеннего марафона Российского Еврейского конгресса, прошедшего 18 ноября, состоялась беседа журналистов Бориса Бермана и Ильдара Жандарева с бизнесменом и меценатом Леном Блаватником о будущем благотворительности, еврейского мира и кинематографа после пандемии. Публикуем этот разговор с незначительными сокращениями
20 ноября 2020 15:56
Фото: Gregg DeGuire/Getty Images
 

Борис Берман: Хотя мы и далеко друг от друга, все равно есть ощущение, что находимся рядом не только благодаря технике. Такое чувство, будто все мы мчимся в каком-то поезде под названием «Жизнь-2020». Поезд несется на бешеной скорости, и обстановка за окном меняется едва ли не каждый миг. В связи с этим возникает вопрос: куда мчится этот поезд?

Лен Блаватник: Мы мчимся в будущее. Как это будущее выглядит, мы не знаем, как и то, как будет выглядеть этот мир через несколько лет. Я уверен, что он не будет таким же, каким был еще год назад. Мне кажется, что в какой-то форме мы проходим через Третью мировую войну. В прошлом столетии было две огромные мировые войны, которые привели к фундаментальным изменениям в обществе, экономике, жизни практически всех людей на планете. Сейчас впервые после Второй мировой войны происходит нечто, что затрагивает всю планету одновременно. Это, конечно, не такая война, к которой мы привыкли — нет физических разрушений, но, безусловно, идет разрушение здоровья, жизней, материальных ценностей огромного количества людей, экономики, психического здоровья на разных уровнях. И как во время последней мировой, скажем, в 1943-м, сложно было представить, что будет в 1946-м, так же и сейчас трудно сказать, что будет в 2022-м или 2023 году. Но явно этот год не будет таким, как 2019-й.

Ильдар Жандарев: Вы могли бы коротко охарактеризовать те глобальные изменения, которые произошли в последнее время?

Лен Блаватник: Мне кажется, что если еще год назад мир был глобальный и тенденция на глобализацию и более тесное соединение казалась неизменной, то сейчас налицо возвращение в предыдущее состояние: каждая страна за себя, и возникают отдельные группировки государств. Идет резкая деглобализация, мне кажется, что если 2019 год был как надутый шар, который местами трещал по швам, то сейчас он сдулся процентов на 20 — в экономике, взаимоотношении людей, общении и так далее. Если вы идете по Риму сегодня, там нет тех толп людей, которые забивали раньше Ватикан и Колизей. Та же картина в Лондоне, Нью-Йорке, я уже не говорю про Китай, который не пускает иностранцев. Москва тоже стала немного другая. Наблюдается резкое увеличение влияния медицины и людей, которые при ней, на принятие общемировых решений. Правильно это или неправильно — отдельный вопрос. Ну, и большие политические изменения, которые выражаются в более агрессивном поведении стран, в конфронтации.

Борис Берман: Я упрощу вопрос. Будет хуже или лучше?

Лен Блаватник: Ответ всегда один и тот же: кому-то хуже, кому-то лучше. Поэтому наша задача, чтобы нам было лучше. А тем, кому хуже, можно или помогать, или уж принять судьбу, какая она есть.

Борис Берман: Ковид стал триггером не только страха. Он во многом изменил многие отрасли человеческой деятельности. Я не стану вдаваться в подробности, а спрошу о том, что близко нам с вами. Речь о киноиндустрии: как она изменилась за прошедший год?

Лен Блаватник: Те тренды, которые уже были видны, намного ускорились. Киноиндустрия уже переживала большие пертурбации — уже намного меньше было сборов в кинотеатрах, а больше через онлайн-стриминг. Я думаю, кино и телевидение нужно объединить одним словом «контент» и больше не разделять. Сейчас все ускорилось. Это как и в продажах через большие платформы — «Амазон», «Яндекс» и прочие, они намного увеличились, а большие и маленькие магазины закрываются налево и направо. И не только из-за карантина, просто он ускорил процесс их вымирания. И это практически во всех областях. Если посмотреть на Америку, то там продолжается производство сериалов, но и это очень сложно из-за протоколов. Они сами по себе уже дорогие в Америке — один эпизод стоит от 50 миллионов за час, а сейчас добавляется 10% минимум. То есть это от 500 тысяч до миллиона долларов только на одни ковидные протоколы за сериал. Это и дорого, и сложно, так что снимаются они не в том объеме, что раньше. Кино же вообще практически ни одного не снимается, хотя я общаюсь с главами студий постоянно. В Канаде что-то снимают, в Австралии, Германии, в Англии немного. В России уже делают намного больше, а еще больше — в Минске или Киеве, где нет вообще никаких ограничений, и люди пробираются туда легально и нелегально для того, чтобы работать. Я полагаю, что в ближайшее время будут какие-то новые модели, когда кино будет выпускаться одновременно или практически одновременно и в онлайн, и в кинотеатры. Но пройдет еще какое-то время, пока старые привычки, контракты, взаимоотношения между кинотеатрами с большими студиями не уйдут в прошлое.

Борис Берман: Сможет ли киноиндустрия оправиться после таких контузий и оправится ли она вообще?

Лен Блаватник: Конечно оправится, просто это будет в другой форме. Условно, студия Warner Brothers была одной из самых основных и традиционных, а сейчас уже Netflix самая большая. Не того качества, как киностудии, но все равно самая большая. У них уволили 20% людей, и сейчас будет еще 20%, но у них есть большая аудитория. В новом мире будет какой-то микс телевидения и кино. В России кино производится, оно субсидируется государством, поэтому проще в некотором плане, чем в Америке. Потребность смотреть у людей остается, значит, бизнес найдет свои формы. Я просто знаю по музыкальному бизнесу, в котором разбираюсь глубже: десять лет назад на рынке царили пираты, и все считали, что он умрет, потому что никто не платит. Но, когда люди слушают музыку и хотят слушать больше, они начинают понимать, что если они не платят, то ее никто не будет делать. Поэтому находится форма бизнеса, к примеру, в Apple это был downloading streaming, который начал обеспечивать достаточно денег от потребителя для производителя. Просто поиск такой формы занимает время, поэтому этот переход очень болезненный.

Ильдар Жандарев: Каждый из нас, если он, конечно, не корона-диссидент, в какой-то момент осознал серьезность всего того, что принес в нашу жизнь коронавирус. Вот этот момент осознания вами был воспринят как необходимость смириться, приспособиться к обстоятельствам или как некий вызов, на который вы должны как-то ответить?

Лен Блаватник: В моем случае было и то, и то. Кому-то врач говорит, что у него есть неизлечимая болезнь, и есть три стадии, через которые проходит человек. Сначала отрицание, потом злость, а после принятие. Я думаю, с коронавирусом и карантином так было у многих, а сейчас более активные члены общества ищут, как извлечь из этого выгоду и что нужно делать. Не сам коронавирус был тем черным лебедем, а глобальный карантин, который был практически политическим шагом. Именно карантина не мог никто ожидать, и он до сих пор на всех влияет. 

Ильдар Жандарев: Какие из тех вызовов, с которыми вы сталкивались в жизни, вы считаете наиболее серьезными, судьбоносными?

Лен Блаватник: В моей жизни самым сложным была эмиграция из СССР, когда мне был 21 год. Тогда я был молод и многого не понимал, но сейчас я осознаю, что это было очень сложно и рискованно. Если бы я был старше, я бы побоялся это делать, такие вещи надо делать именно в молодости. Потом уже были вызовы в бизнесе. Следующий этап был связан с моими российскими партнерами, которые качали нефть. А потом уже последние 10–15 лет мои бизнесы, которые были в Америке, в основном музыка и нефтехимия, сильно повлияли на меня как на человека и создали то, что я сегодня собой представляю. Я бы не сказал, что коронавирус меня очень напугал. Скажем, кризис 2008 года меня испугал больше, и благодаря ему я научился корректно реагировать на подобные потрясения. К нынешнему кризису я был психологически готов, считал, что знаю, что делать, и во многом не очень пострадал, а где-то и плюсы получил.

Борис Берман: Вы человек успешный. Я не стану цитировать Forbes и другие авторитетные издания — это факт. Но успех, оцениваемый со стороны, — это совсем не то, что чувствует сам человек. Скажите, что такое в вашем представлении успех?

Лен Блаватник: В моем представлении — это считать, что я добился очень многого, быть этим гордым и довольным, но не до конца — я до сих пор к чему-то стремлюсь. По натуре я человек, у которого стакан наполовину пуст, и пока я это делаю, я живой. Хотя у меня уже меньше драйва, чем было раньше. Понятно, есть еще семья, друзья, чувство некоего баланса в мире. Я считаю, что достиг многого и в бизнесе, и в жизни, достиг внутри разумного баланса. Я не скажу, что все время счастлив, счастье — это моменты, но я доволен.

Борис Берман: Есть ли в жизни некое правило, которому вы никогда не изменяли или старались не изменять?

Лен Блаватник: Я всегда стараюсь быть максимально честным с собой и с окружающими. Все, что я делаю неправильно, я признаю и не пытаюсь найти виноватых вокруг. Очень важно брать ответственность за свою собственную жизнь. Одна из самых главных проблем американского общества в том, что все хотят, чтобы за тебя кто-то отвечал: правительство, родители, общество, твиттер. Кто-то должен тебе сказать, что ты должен делать, и в случае чего отвечать за твои ошибки. А следует учиться брать ответственность на себя. Поэтому очень важно быть честным с самим собой, особенно когда делаешь ошибки. Ну и по возможности с окружающими — все ценят открытость и прозрачность, даже если правда, которую ты несешь, многим неприятна.

Борис Берман: Как сохранить интерес к жизни?

Лен Блаватник: Чем старше и успешнее, тем тяжелее. Я лично всегда интуитивно нахожу основной бизнес-проект, который для меня абсолютно важен. Он заряжает, дает драйв, я хочу доказать, что могу это успешно сделать. Ну и должна быть личная жизнь, которая вас стимулирует. Эти два вектора, наверное, не изменились с давних времен.

Ильдар Жандарев: Многие считают благотворительность неким специфическим налогом на крупный бизнес. Как вы пришли в благотворительность? Как вы поняли, что без этого ваша жизнь будет неполной?

Лен Блаватник: Однажды, когда я выступал в Оксфорде перед студентами, меня спросили про благотворительность, и я им ответил: вы же в бизнес-школе, вы сначала заработайте деньги, а потом занимайтесь благотворительностью. Поэтому мне кажется очень важным прийти самому в ту стадию, когда ты заработал сам и у тебя уже есть потребность поделиться с другими. А когда ты перераспределяешь деньги, которые кто-то другой заработал, это может быть и полезно для тебя и окружающих, но не то же самое.

Ильдар Жандарев: Какова специфика благотворительности в еврейском мире? Есть ли какие-то особенности?

Лен Блаватник: Мне трудно сравнить, скажем, с мусульманским или христианским миром. Но специфика, наверное, заключается в наличии традиции отдавать 10% достатка. О ней я, кстати, узнал только в зрелом возрасте. Ведь я, как и любой советский человек, вырос в условиях определенной пропаганды: вот есть какие-то богатые евреи в Америке, вот пусть те и дают деньги, а мы-то тут при чем? И вот когда я уже стал этим богатым евреем из Америки, от которого все ожидают, что он пришлет деньги, я понял, какой путь следует пройти. Когда я начинал, то думал, что это просто хорошо, мне хотелось это сделать. И какое-то время, честно говоря, я думал, что этим можно заниматься как основной формой деятельности. Но вскоре мне стало понятно, что это и скучно, и не креативно. Раздавать деньги можно лучше, хуже, но это не сложно, а вот заработать деньги — сложно, и это могут немногие. Мне лично благотворительность приносит и моральный, и эмоциональный стимул. Как и в бизнесе, моя филантропия затрагивает большие проекты, такие как Оксфорд, Гарвард, Еврейский музей, которые в общем-то положительно влияют на большое количество людей. Я чувствую, что как-то улучшаю мир, а в ответ получаю позитивную обратную связь. Но есть много бюрократических организаций еврейских, в Америке в первую очередь. В таких организациях половина денег уходит на их собственную бюрократию, и, честно говоря, с ними связываться не хочется. 

Ильдар Жандарев: Скажите, что для вас значит чувствовать себя евреем?

Лен Блаватник: Это чувство на уровне памяти крови. Я же рос в Советском Союзе без всякого еврейского образования. И знал о том, что я еврей только по паспорту, и родители были евреи, но никаких традиций не соблюдалось — все боялись. Я узнал, что такое Бар-мицва, когда мне исполнилось 23–24 года. Но все равно эта память на каком-то уровне ДНК или культуры сохраняется. Даже в Советском Союзе у меня большинство друзей были евреи, хотя я рос в Ярославле, там их было мало, но все тянулись друг к другу. То есть на культурно-этнологическом уровне я всегда чувствовал себя евреем. Сейчас я чувствую себя частью сообщества. Менее религиозного, но более интеллектуально-культурного, генетически соединенного с очень похожими характеристиками по всему миру и, конечно, с Израилем. Мне очень важно, чтобы оно жило и процветало. 

Борис Берман: Какое вы видите будущее еврейской идентичности? Какие процессы возобладают: сплочение или, напротив, ассимиляция? Речь не об Израиле — там все понятно. Речь обо всем еврейском мире.

Лен Блаватник: Если раньше Израиль был маленькой остановкой на обочине по сравнению с остальным еврейским миром, то сейчас он уже стал чем-то большим. Несмотря на то что это все еще маленькая страна, она обладает глобальной силой. И очень много хорошего происходит именно благодаря ей. Поэтому с точки зрения еврейства Израиль очень большой фактор, без него уже трудно рассматривать остальной мир. И очень многие вопросы местного еврейства в той же Америке крутятся вокруг Израиля. Каким-то образом все определяется твоим отношением к этой стране, и поэтому я бы не разделял еврейский мир и Израиль. Я полагаю, что одна из важных причин, почему еврейство сохраняется таким, какое оно есть, уже пять тысячелетий, — это то, что роль религии в еврействе очень важна. Хотя сам я и не религиозен, как и все мои друзья. Я считаю, что религия сохранилась в своей основной форме, и это очень важно. Каким-то образом вокруг этого мы и держимся. Ассимиляция неизбежна, и даже может быть хороша для разнообразия генома — если мы воспитываем своих детей хорошими людьми-евреями, то они найдут, как продолжить еврейство. Даже если они женятся или выйдут замуж за нееврея, они их конвертируют.

Больше текстов о политике и обществе — в нашем телеграм-канале «Проект "Сноб" — Общество». Присоединяйтесь

Поддержать лого сноб
0 комментариев
Зарегистрироваться или Войти, чтобы оставить комментарий
Читайте также
18 ноября прошел благотворительный осенний марафон Российского Еврейского конгресса. Одним из мероприятий стала беседа журналиста Леонида Парфенова с главой Альфа-банка, меценатом и благотворителем Михаилом Фридманом о коронавирусе и обо всем том, что мы в связи с этим переживаем. Публикуем беседу с незначительными сокращениями
На этой неделе в битве сериалов участвуют американский аналог российского «Психа», в котором снялись Николь Кидман и Хью Грант, и отечественный детективный блокбастер об одной из самых таинственных историй века — гибели туристов на перевале Дятлова. Обе новинки посмотрел журналист Дмитрий Барченков, особо ничем не вдохновился, но выбор сделал в пользу советской страшилки
Михаил Шевчук
Раньше цензурой занимались правительства, а общество протестовало против этого, стремясь получать свободу информации. Теперь все поменялось — власти жалуются на цензуру свободного общества, хотя все еще могут в ответ применить ее и сами. Гиперопека соцсетей раздражает многих, и в дискуссии о свободе слова много справедливых вопросов, но Россия в ней полноценно участвовать не может