Все новости

Роман в дневниках. Анна Матвеева: «Каждые сто лет»

Героинь нового романа Анны Матвеевой разделяют сто лет. С детства каждая из них вела дневник: Ксеничка Левшина в 1893 году в Полтаве, а Ксана Лесовая — в 1980-м в Свердловске. Истории двух женщин неожиданно переплетаются. «Сноб» публикует отрывок из начала романа, выходящего в свет в конце ноября в «Редакции Елены Шубиной»
12 ноября 2021 10:29
Слева: обложка книги; справа: Анна Матвеева Издательство: «Редакция Елены Шубиной». Фото: пресс-служба

Александр Сергеевич не Пушкин и другие

Полтава, январь 1894 г. 

Вчера была целая история с моим дневником: я забыла его на столе, и Геничка почему-то решила, что может прочесть в нем, как если бы он был ее собственный.

Леля сказал, что это нечестно, но Геничка все равно сунула нос в мои записи и потом дразнила, что я воображаю себя сочинительницей! Но я никем себя не воображаю! Мама пришла узнать, почему мы шумим, и рассудила, что Геня не должна читать чужих дневников, ведь это все равно что вскрывать письма, которые тебе не предназначены. Геня была вся красная от стыда и принужденно просила у меня прощения. Но я на нее не слишком сержусь, скорее на себя: вольно ж было забывать дневник на столе! Больше я таких ошибок не сделаю.

Теперь мой дневник для Генички под запретом вместе с целым списком книг, которые нам пока нельзя читать. Для меня запрещен журнал «Задушевное слово», брату не дозволяют читать Майн Рида и Густава Эмара.

Геничка берет у кого-то из подруг «Вестник иностранной литературы», но ей приходится прятать от отца журналы. Возможно, ему не понравилось бы и то, о чем я пишу в моем дневнике?.. А впрочем, разве это дурно — записывать что-то из истории нашего рода? Геничка не права: я воображаю себя не сочинительницей, а летописцем с бесконечным свитком в руках…

Третьего дня отец показывал мне фотографический портрет своей мамы Евгении Яковлевны. Он сказал при этом, что бабушка была замечательная красавица и что у нее были чудесные синие глаза, но на дагерротипе Евгения Яковлевна запечатлена уже очень пожилой, лицо у нее напряженное, и особенной красоты я в нем не отметила. Разумеется, отцу я об этом не сказала.

Вместе с портретом бабушки и сестер Назаровых, вырастивших маленького Мишу, лежали другие фотопортреты, и на одном был представлен моложавый безбородый блондин довольно приятного вида, немного, как мне показалось, похожий на кота. Наискось, через фото, прямо по лицу размашисто написано отцовским почерком: «Мой мучитель!!!» Я заметила, что на обратной стороне фотокарточки есть любезная подпись «На память от А.Л. Апухтина» и еще что-то, но отец с досадой отбросил портрет мучителя в сторону, так что я не успела разобрать более ни слова.

Расспрашивать отца я не посмела, но на другой вечер обратилась за разъяснениями к маме. Она сказала, что Апухтин был попечителем Варшавского учебного округа и что отцу пришлось подать преждевременно в отставку из-за невыносимых отношений, которые сложились меж ними.

Отец рос у тетушек Назаровых истинным баловнем, плохо учился и даже остался на второй год в четвертом классе. Но когда умерла вначале одна тетушка, а за ней вскоре другая, Мише пришлось заботиться о себе самому. Евгения Яковлевна с сестрой Анной не выезжали из именьица, присылали слезные письма, что жить не на что и Анну одеть не во что. Отец еще сам был мальчишкой, когда начал репетиторствовать за гроши и при этом упорно учиться. Нужда научила его аккуратности, бережливости, поэтому он так пристально следит за своей и нашей одеждой и обувью.

Старший брат нашего папы, Николай, в те годы учился медицине и уже был женат, так что помогать сразу и матери, и брату не мог. Когда Мише приходилось жить почти что впроголодь, он превозмогал гордость и стыд и обращался за поддержкой к дядюшкам.

Александру Сергеевичу Левшину Миша был внучатый племянник, с ним можно было сосчитаться родней, а другому дядюшке — Льву Ираклиевичу, генералполицмейстеру Варшавы, — приходился десятой водой на киселе. Поэтому чаще всего отец писал Александру Сергеевичу — его фотопортрет свято хранится вместе с другими семейными реликвиями. Дядюшка был красивый мужчина с лицом умным, выразительным и чуть-чуть ироническим. Богатый волынский помещик, он никогда не был женат, жил в благоустроенном доходном имении с плодовым садом, оранжереями и великолепной библиотекой, где Мише иногда дозволялось листать книги.

Ни тот ни другой дядюшка не спешили оказывать помощь нуждающемуся юноше, ее нужно было всякий раз испрашивать, и для самолюбивого Михаила это было тяжкое испытание.

Семнадцати лет от роду мой отец поступил на математический факультет Харьковского университета. В том же году умерла кроткая, добродушная Евгения Яковлевна. Когда Николай и Михаил приехали на похороны и принимать наследство, то выяснилось, что по закону их сестре Анне приходится лишь четырнадцатая часть и без того невеликого состояния. Кто-то из сердобольных, знающих людей сказал, что, будь у Анны хоть маленькое приданое, ей можно было бы сыскать жениха. Братья отказались от наследства, продали именьице, отдали деньги сестре, и она действительно вышла замуж за небогатого помещика. Николай кончил университет, стал врачом, но из бедности так и не вышел и через несколько лет умер от чахотки.

Я продолжу летопись, как только расспрошу маму про ее предков — она происходит из дворянского рода Шаверновских. Обязательно расскажу о том, как они с отцом познакомились, о том, что было в нашей жизни до переезда в Полтаву.

Думается, мой дневник может быть интересен для моих будущих детей. Возможно, они захотят узнать, как жили в Малороссии и Царстве Польском в конце девятнадцатого столетия.

А я бы хотела однажды увидеть море, Швейцарию и Санкт-Петербург…

Ольга и Шопен

Свердловск, июль 1981 г.

Мама говорит, что любая нормальная девочка должна уметь кататься на велосипеде и плавать. Насчет плавания я согласна, хотя мне больше нравится в Орске «ходить» по дну Урала, там где мелко, на руках. Тогда все тело просто висит в воде и можно воображать себя русалкой. Велосипед — совсем другое дело. Я его уже просто видеть не могу, но мама заставляет меня кататься каждый день. Уже получается проехать два-три метра, после чего я падаю в траву или на дорожку, посыпанную камешками.

Мы уезжаем к бабушке в Орск послезавтра! Я видела наши с Димкой билеты на поезд, они бледно-оранжевые и вкусно пахнут новой книжкой. А в библиотеке все самое интересное оказалось на руках.

Сейчас я расскажу очень грустную историю. Не хотела ее записывать, но Ксеничка считает, что необходимо рассказывать обо всем, ничего не скрывая.

Вчера вечером я гуляла одна и слушала с улицы, как папа играет на пианино. Шопен или Шуберт, я их вечно путаю. Хотя ничего похожего, как говорит папа, между ними нет, эта буква «Ш» меня постоянно сбивает. А ведь есть еще и Шуман.

Девочки из соседнего дома громко спорили, кто там на четвертом этаже бренькает, и я очень боялась, что они догадаются: это мой папа. Мне кажется, что играть на пианино — не самое подходящее занятие для мужчин. Я просто сгорала от стыда за папу и в конце концов стала смеяться вместе с девочками, которые изображали, как человек бьет по клавишам. Я еще, вроде бы, даже подвывала в тон Шопену или Шуберту, и девочки были от этого в восторге. А теперь я чувствую себя настоящей предательницей, тем более что папа совсем недавно вернулся из Москвы и привез мне в подарок немецкую куклу Эльзу. А девочек этих я даже не знаю по именам, и они мне не очень нравятся.

Потом появилась Ольга. Ей уже, наверное, лет тринадцать, если не больше. Ольга, на мой взгляд, самая красивая девочка из всех. Даже лучше Марины. Я бы поменялась с ней в одну секунду: если бы можно было оставить моих родителей и Ксеничкины дневники, а все остальное чтобы было как у Ольги — я согласна! У нее гладкие, коротко подстриженные волосы и глаза сине-зеленые, как конфеты «Морские камушки». И она ходит не в платьях, а в брюках с ремнем и рубашке. Ольга не только сама была очень красивой, но и велосипед, который она вела за руль, был совершенно новый и блестел на солнце, как фольга. Папа очень вовремя взял мажорный аккорд, из нашего окна выдуло ветром штору, а Ольга спросила у меня — у меня! — хочу ли я прокатиться.

— Попа не годится, — зашумели проклятые девочки, но Ольга их будто бы не слышала. Она поставила передо мной велик и терпеливо его держала, пока я взгромождалась на высокое седло. Я сразу понимала, что не нужно этого делать, зачем я согласилась?!

— Сделай два круга! — сказала Ольга. — Или даже три! Не спеши, я пока музыку послушаю. Это ведь Шопен, правда?

— Жопен! — хохотали девочки.

Я ехала вперед, не падая, почти целых полдома, побив все свои прежние рекорды. Я почти поверила, что смогу сделать круг, а потом ловко спрыгну с велика и верну его Ольге со сдержанной благодарностью. А она, наверное, пригласит меня к себе в гости… Больше всего на свете я люблю ходить в гости к подругам, а мы с Ольгой обязательно станем подругами. Точнее, мы уже подруги, размышляла я в тот момент, когда на дорогу выскочил какой-то карапуз с совочком в руке. Я резко затормозила, велосипед повело в сторону, в нем что-то скрипнуло и застонало, как если бы это был живой человек. Карапуз с воплями понесся к маме, а мы с великом лежали на асфальте. Мне было очень больно. На ноге набухала и сочилась кровью длинная ссадина, похожая на след от малярной кисти… Ко мне бежали девочки и Ольга, а той мамаши с карапузом и след простыл. И папина музыка стихла, и кто-то затянул штору обратно в окно.

— Она тебе «восьмерку» на велике сделала! «Восьмерку»! — ликовали девочки.

Я боялась посмотреть Ольге в глаза.

— Дура ты, Ксеня, — сказала Ольга и вытащила из под меня изуродованный велосипед.

Как хорошо, что мы скоро уезжаем! Всего один день остался, всего один день.

Приобрести книгу можно на сайте издательства по ссылке

Вступайте в клуб «Сноб»!
Ведите блог, рассказывайте о себе, знакомьтесь с интересными людьми на сайте и мероприятиях клуба.
Читайте также
К юбилею Федора Достоевского, чьи книги, по данным ЮНЕСКО, входят в список самых читаемых в мире, шеф-редактор группы компаний ЛитРес Екатерина Писарева рассказывает о русских писателях, чьи литературные приемы изучают и заимствуют в разных странах
В новой книге Анны Матвеевой «Катя едет в Сочи» собраны девять рассказов. Все они — о схожести людей друг с другом в разные периоды жизни. Сборник выходит в эти выходные под «Редакцией Елены Шубиной». «Сноб» публикует один из рассказов
30 октября в России отмечается День памяти жертв политических репрессий. Специально к этой дате ЛитРес и Музей истории ГУЛАГа представили аудиосборник «Из личной переписки». В него вошли письма из собрания музея, написанные тремя советскими юношами из заключения. На момент осуждения каждому из них было не больше 23 лет. Все они впоследствии были реабилитированы, двое посмертно. «Сноб» публикует письма Николая Повало-Швейковского