Над базаром разливалось глубокое синее небо. Воробьи гонялись друг за другом, то разлетаясь во все стороны, то вновь собираясь в чирикающее облачко. Жёлтые листья грецкого ореха парили в воздухе, плавно покачиваясь, словно молчаливый маятник, отмерявший красоту последних летних дней, и медленно падали на прилавки и на плечи людей. Торговля была в самом разгаре. Испуганные дети изо всех сил цеплялись за родителей, боясь, что их расплющит, как молот, чья-нибудь нога.

Вот палатка с шароварами, жилетами и тканями, искусно расшитыми серебряными цветами. Ни дать ни взять праздничный шатёр. Тодоров остановился, заворожённый вышивкой и фактурой материй.

— Биндаллы! — сообщила крашеная блондинка за прилавком и тут же развернула перед ним несколько нарядных турецких платьев.

Над головой у неё висели связки длинных толстых кос из искусственных тёмных волос и красные платки с золотыми монетками. Наверняка для какого-то обряда, — предположил Тодоров.

— Для невесты, на ночь хны перед свадьбой! — объяснила продавщица, будто украв мысль у него из головы.

Тодорову стало стыдно, что он выглядит как турист и ему нужно объяснять, что за диковинные вещицы продаются в его городе. Он сердечно поблагодарил продавщицу, неестественно наклонясь всем телом вперёд. И вдруг словно забыл, где он; в замешательстве покрутил головой налево-направо и ещё раз налево-направо. Продавщица посмеялась над его смущением. Тодоров покраснел и растерялся ещё больше, поэтому решил просто пойти хоть куда-нибудь.

Вот дурак, — отругал он самого себя. — Что я знаю о нарядах и обычаях моих земляков? Ровным счётом ничего. Вот если меня спросят, как называется столица какого-нибудь государства или где она находится… — Он перебрал в уме несколько никому не известных стран, их столицы, соседние государства, пару больших рек, самые высокие точки, аж запыхался от натуги. — Но спроси меня кто об одежде и обрядах — ничего не смогу ответить!

Проходя мимо пирамид подержанных вещей, кроссовок с перевёрнутыми логотипами известных марок, отрезов тюля, похожих на безголовых невест, бесчисленных рулонов аляповатой клеёнки, дешёвых турецких продуктов питания, моющих средств, антиквариата, велосипедных запчастей и прочего ширпотреба, Тодоров встречал своих учеников; те здоровались с учителем, удивляясь, что видят его на базаре.

В глазах подростков читалось изумление. Это и правда вы? Нам и в голову не приходило, что вы можете существовать где-то, кроме школы! — говорили их глаза. Тодоров коротко кивал, а взгляд его отвечал: Да, я тоже человек. Но школьники всё равно недоумевали. Пройдя мимо, они хихикали у него за спиной. Тодоров старался не обращать внимания, правда, ему хотелось бы узнать, какие прозвища они ему дали. Он знал об одном — Тодорка, — но оно было неинтересное.

Вдруг взгляд Тодорова зацепился за что-то знакомое. Он остановился у прилавка, будто зачарованный. Прилавок был застелен хлопковой простынёй, от длительного использования задубевшей, как овечья шкура. Между зеркалом заднего вида, ржавой монтировкой, деревянной настольной лампой, электронным будильником, подставкой на двенадцать курительных трубок, серебряными чайными ложками и десятками проводов, спутанных, как макароны, Тодоров откопал пластинку Pink Floyd.

Wish You Were Here — прочитал он и с удовлетворением археолога, посвятившего жизнь поискам того, во что сам не верил, взял пластинку и взглянул на смуглого парня, сидевшего в белом микроавтобусе за прилавком:

— Кач пара́? Почём?

Юноша, которого вопрос развеселил, дружелюбно ответил:

— Для тебя, друг, всего пятьдесят стотинок!

Тодоров, взмокший от волнения, порылся в глубоком кармане коричневых брюк, дрожа, протянул парню монету в один лев — вдвое больше названной цены — и отказался от сдачи. Торговец остался в растрёпанных чувствах, как будто его надули, а он не понял, как именно. Вспомнил, что у него ещё целый ящик пластинок, и, пока щедрый покупатель не ушёл, по пояс залез в свой автобус и стал в нём копаться. Звякнуло что-то большое и металлическое. Потом что-то тяжёлое упало. Наконец юноша вытащил ящик, полный винила, швырнул его перед Тодоровым и сказал:

— Вот, друг! Эти лучше и стоят по два лева.

Тодоров был впечатлён рвением и гостеприимством торговца и восхищён его силой и молодостью. Будто изящная машина, только живая, — подумал он и улыбнулся парню. Улыбка вышла свойской, даже чуть масленой. Тодоров почувствовал неловкость и спросил себя: Откуда у меня это? Что за дурость! Устыдившись, присел на корточки и принялся перебирать пластинки.

Очень скоро Тодоров понял, что эти не лучше первой. Немецкие шлягеры. Его знания немецкого ограничивались отрывистыми фразами из порно, которое он смотрел в юности. Чтобы не возвращаться к тем воспоминаниям, он решил пластинки не покупать. Но уходить сразу и расстраивать хорошего парня не хотелось. Сидя на корточках, Тодоров засмотрелся на подставку с двенадцатью трубками, искусно вырезанными из разных пород дерева. Некоторые из них украшала инкрустация перламутром. В середине помещалась декоративная печная труба, в которую были вставлены металлические инструменты для чистки трубки. Кто же купит такое? — задался вопросом Тодоров. — Чересчур вычурно и неудобно для курящего. И вообще запах табака для трубок такой тяжёлый…

— Кач пара? — прервал его мысль хриплый мужской голос. Толстый палец указал на подставку с трубками.

Тодоров по-прежнему сидел на корточках у прилавка. Ему показалось невежливым прямо посмотреть на человека, задавшего вопрос. Он, вероятно, вовсе не повернул бы головы, если бы палец указывал на ржавую монтировку, но здесь дело было другое.

Тодоров осторожно покосился на палец, затем увидел большую волосатую руку. Ненадолго задержался на позолоченной запонке с инкрустацией Б Х, пробежал глазами по тёмно-синему рукаву костюма, увенчанного белым крахмальным воротничком, и наконец упёрся взглядом в красное лицо Мэра.

— А, Тодоров! — воскликнул Мэр изумлённо. — Что вы здесь делаете? Разве вы не готовитесь к сегодняшнему вечеру? К банкету? — Он лукаво улыбнулся и пошевелил густыми чёрными бровями. — Знайте, вы делаете важное дело! Важное! Ваш проект…

Он не закончил предложение, потому что торговец немецкими шлягерами вручил ему трубки в розовом пакете.

— Ваш проект… — начал снова Мэр, но теперь ему отдавали сдачу. — О чём это я… Ах да. Ваш проект — важное дело! — Мэр опять замолчал и пересчитал сдачу. Затем заглянул в пакет и представил, как медленно посасывает трубку у себя в кабинете, осеняя мудрым взором центр города, будто построил здесь всё собственными руками.

— Так вот… ваш проект…

И это предложение он не закончил, потому что всё ещё воображал, как неторопливо и спокойно затягивается из трубки, словно шаман племени лакота. Наконец по рассеянности Мэр выдал себя:

— Так о чём, говорите, ваш проект, Тодоров?

На мгновение Мэр похолодел: вот досада, невзначай обнаружил свою неосведомлённость, — но быстро придал себе вид человека, сгорающего от любопытства.

— Проект о реновации и улучшении учебной среды, — смиренно ответил Тодоров, пытаясь занять взгляд электронным будильником с прилавка.

— Очень, очень правильно! Вы молодец, Тодоров! Городу нужны такие люди, как вы! Работайте! Трудитесь над сохранением традиций!

Выпалив это вдохновенное наставление, Мэр распрощался с торговцем и с Тодоровым, которого на самом деле считал чудаком.

Чтобы не рассыпаться в любезностях, Тодоров сделал вид, что с интересом разглядывает товар, и снова стал перебирать пластинки в ящике. Тем временем он размышлял: Нравится мне этот Мэр, хоть он и мастер городить чушь. И всё-таки он умнее других. Но что это за традиции, с которыми он так носится? Какие могут быть традиции в городе, чьи имя и история — от социалистов? Тоже мне традиции… У нас даже диалекта своего нет. И как это связано с проектом реновации школьной среды?

Он вспомнил, что написал Мэр на днях у себя в соцсетях: Чтобы повысить туристическое присутствие в городе и освежить исторические связи нашего региона, мы приняли решение установить в скверах и парках памятники всем болгарским ханам. Какая отвратительная чиновничья тарабарщина! Чушь! Чушь! И ещё раз чушь! — разозлился Тодоров и яростно зарылся в немецкие шлягеры. — Такие, значит, у вас традиции, господин Мэр? Вот что надо было у него спросить! — Он разозлился ещё сильнее из-за того, что не вспомнил этого вовремя. — Традиции бесстыдства социалистов? Они почти все города и сёла здесь назвали в честь ханов и племён — якобы чтобы «сформировать историческое самосознание этнических групп»! Традиции… Полнейшая дичь!

Пока Тодоров копался в пластинках, торговец немецкими шлягерами не упускал из виду его плохо подстриженную седеющую голову. Гадал, что это за человек, как он проводит свои дни, о чём думает. Небось о чём-нибудь серьёзном! — прикидывал юноша. — Раз Мэр сказал, что Тодоров такой важный, то как пить дать не о пустяках…

И действительно, нахмуренное лицо Тодорова казалось глубокомысленным, а красная сыпь на щеках, на удивление, придавала ему мужественный вид. Тодоров встал и только сейчас заметил, что коричневые брюки ему велики. Он сделал шаг назад и собрался уходить, но торговец его остановил:

— Погоди-ка, Тодоров, друг! Тебе что, ничего не приглянулось?

— Ничего.

— Слушай, за лев отдам, Тодоров, друг! — Молодой человек указал на пластинки. Тодоров отвернулся, показывая, что ему этого не надо.

Торговец смекнул: если он немедленно что-то не предпримет, то упустит шанс избавиться от ящика, с которым таскается уже несколько месяцев. Он посмотрел по сторонам.

— А если всё… — Он задумался, делая подсчёты. — Слушай, Тодоров, друг! Целый ящик отдам за пять левов! Бери! — Юноша странно скривился, как человек, который, объевшись солёными огурцами, мается животом.

Тодоров вдруг расхохотался. Он вручил торговцу пять левов за одну только театральность и потащился с ящиком домой.

Эх, — вздохнул юноша. — Этот Тодоров и правда важная птица! И торгуется как ловко… Он по-прежнему ощущал себя так, будто его надули, но при этом у него прибавилось спокойствия и даже мудрости, будто он заплатил за универсальный урок, который облегчит ему тяготы жизни.