Издательство: «Альпина Паблишер»

Общество в гетто

Вначале получить разрешение на выход было несложно, но потом все изменилось. Мать легко могла выходить из гетто, потому что работала в Вавельском замке, где жил губернатор. Польша теперь называлась Generalgouvernement, генерал-­​­губернаторством, а губернатором был Ганс Франк. Мать работала во дворце горничной. Их было там, наверное, около сотни. 

Они забирали евреек из гетто на работу у губернатора. Дворец был огромным, с сотнями комнат, кабинетов и жилых помещений для немцев из оккупационных частей, служивших губернаторству. Для обслуживания всего этого нужно было много людей. Женщины из гетто каждое утро строем отправлялись туда на работу.

Отец работал на заводе. Люди из гетто часто работали за его пределами — ​утром их вели строем на место работы, иногда с инструментами, а после обеда или вечером они возвращались. Дети были предоставлены сами себе. У нас было, по крайней мере вначале, подобие некой нормальной жизни. Люди жили взаперти, но жили. Были богатые, победнее, бедные, совсем без средств к существованию, попрошайки. Особенно ясно помню одну старую нищенку, слегка тронувшуюся умом, — ​она таскалась по улицам. Мы немного посмеивались над ней — дети довольно жестоки. А она кричала на идише: «Штикеле бройт!» — ​что значит «Кусочек хлеба». До сих пор помню этот «штикеле бройт». А еще она издавала звук вроде «сиииии-­​­сиииии» или нечто подобное, и нас это ужасно смешило. Но были и люди со средствами, которые считались там богачами, — например, несколько музыкантов-­​­клезмеров из семьи Роснеров, которые работали в своеобразном кабаре. Один мой друг, Рышард Горовиц, переживший все это, был с ними в родстве. Это великий фотограф и график, он живет в Нью-­​­Йорке.

Рышард тогда был еще маленьким, я помню его третий день рождения. Меня пригласили к нему в гости, там подавали горячий шоколад. Он не хотел его пить. Мне на всю жизнь это запомнилось: представляете, он не хотел пить шоколад! Я часто напоминаю ему об этом смеха ради — ​как он не хотел пить шоколад в гетто. Сам он этого не помнит, поэтому его это слегка бесит. Не считая этого эпизода и еще нескольких встреч, больше за время войны я его не видел. А уже потом я жил какое‐то время у его родителей, сразу после Освобождения.

Жилище

Все эти эпизоды произошли в начале, когда я жил на улице Ренкавка, у границы гетто. Вернусь к нашему дому. Когда построили стену, разумеется, вход со свободной части города замуровали, а людей, живших на первом этаже, выгнали. Затем со стороны гетто проделали дыру, чтобы в дом все же можно было войти. По сути, мы попадали внутрь через погреб. Когда людей с первого этажа выгнали, в подвале осталась куча вещей. Так я, ребенок, впервые получил представление, что остается после чьего‐либо исчезновения. Это и дальше повторялось по мере того, как арестовывали людей и уменьшали периметр квартала. Я снова к этому возвращаюсь, потому что во время первой облавы, когда зачищали ту часть, где мы жили, в том числе забрали моего друга Павла — ​соседа чуть старше меня, которого я любил всем сердцем. Его исчезновение оставило настоящую дыру в моей душе. Первую дыру. Впоследствии он часто мне снился.

Бабушку забрали, кажется, тогда же или немного позже. Потом нам пришлось отправиться на другой конец гетто, в квартиру, которую очистили от жильцов, а тех депортировали. Таким образом, она была пуста — и мы поселились в ней еще с несколькими семьями. Квартира была большой, но нас там было много. В одной комнате жили мать, отец и я. Еще была супружеская пара с маленьким сыном по имени Стефан.

Его отец был архитектором. Мальчик был младше меня, очень приятный, светловолосый, действительно милый, а еще был старик с собакой — ​помню, ее звали Фифка. Все мы жили в одной большой комнате, а в другой было даже еще больше народу. Мы жили очень тесно, но сестре удалось организовать собственный уголок, даже с балкончиком! Она заняла небольшое пространство, отделенное от остальных большим шкафом, а вместо занавески использовала покрывало. Места хватало фактически только на кровать, а на задней стенке шкафа она наклеила фотографии киноактеров. Она была без ума от кино, хранила журналы — ​не помню, как они назывались, то ли «Экран», то ли «Кино», что‐то в этом роде, — и у нее было много фотографий. До войны именно она водила меня в кино в Кракове, когда я был совсем маленьким. Кажется, она была старше меня примерно на десять лет. Перед войной она была уже подростком. Именно она познакомила меня с миром кино.

И в этом новом жилище вскоре пронесся слух о новой волне депортации. Перед ней я ушел. Мне было очень просто выйти из гетто, я даже иногда выбирался вместе с друзьями без ведома родителей. На каменистых холмах Кшемёнки позади улицы Ренкавка были дыры под колючей проволокой… А мы были совсем маленькими... У нас получалось, потому что никто не наблюдал за задней частью гетто. Мы проползали снизу, выбирались и оказывались снаружи. Все это подробно зафиксировано в музее гетто в Кракове.