Аркадий Ипполитов

Аркадий упоминается в этом тексте

Роман с комментариями. О новом издании «Итальянских впечатлений» Василия Розанова

Под Новый год Аркадий Ипполитов сделал мне подарок: прислал книгу «Итальянские впечатления» Василия Розанова со своими комментариями. Книга-то старая, впервые была издана в 1908 году, но комментарии новые — подробные и обстоятельные, и по своему объему нисколько не уступают основному тексту. И уже по одному этому заслуживают самого внимательного чтения. У Аркадия Ипполитова получилось что-то вроде книги в книге. Или заочной переписки, которая, на первый взгляд, оставаясь в академических рамках, выводит читателя на самые болезненные и сложные вопросы нашего времени. Например, что есть православие? В чем особенность и отдельность «русского пути»? Где и как проявляется пресловутая «отзывчивость русской души»? 
0

Аркадий Ипполитов: Ночной столик cпящей красавицы

Нет вроде бы ничего более далекого от политики, чем балет «Спящая красавица». А вот поди ж ты, у Ивана Александровича Всеволожского, директора императорских театров, который в 1890 году выпустил «Спящую красавицу» на сцену Мариинского и создал костюмы к этому балету, есть рисунок La table de nuit de la belle au bois dormant, «Ночной столик спящей красавицы». С точки зрения политической цензуры рисунок был абсолютно непроходим. На серо-коричневом фоне составлены непрезентабельные предметы, снабженные головами. Лица, известные всей России: Победоносцев, Катков, Толстой, Делянов – главные советники Александра III, определившие дух эпохи, именующейся «эпохой контрреформ». Тощий Победоносцев со своей остренькой мордочкой – закладка в книге, Толстой – склянка с морфием, Катков – колокольчик для вызова прислуги, Делянов – свечной гасильник. Рисунок – острая карикатура, изображающая общее состояние России, которая и подразумевается под la belle au bois dormant, «спящей красавицей леса». Всеволожский использует образ сказки Шарля Перро, но никакого Версаля, никакого праздника – сплошная унылость, сборище зомби. Рисунок читается как аллегория беспросветности русской жизни и парадоксальным образом связывает «Спящую красавицу» Перро-Чайковского со «Скучной историей» Чехова, замечательно передающей настроение времени. Рисунок сделан, видимо, где-то во второй половине 1880-х годов, и его можно рассматривать как подтверждение того, что с балетами Чайковского все не так уж и просто. У Всеволожского, когда он рисовал костюмы в стиле Франциска I и Людовика XIV для столь вроде безобидной с точки зрения политической цензуры феерии, в сознании подспудно сидело уподобление империи опутанному колючками мертвому царству. Не случайно же «Лебединое озеро» стало знаком политической реакции.[no_access]
0

Аркадий Ипполитов: Как барабанщик «Кино» стал художником с мировым именем

Прошлое мы отмечаем, фиксируя даты смерти и рождения. В 1900-м умерли Ницше с Уайльдом, а в 1901 году умерли королева Виктория и Джузеппе Верди. Затем один за другим умерли Золя, Чехов, Сезанн, Толстой, но тут же родились Бунюэль, Марлен Дитрих, Хирохито, Армстронг, Дисней, Гэллап и Андре Мальро, Дали, Оруэлл, Жан-Поль Сартр и Михаил Шолохов – начались девятисотые и начался двадцатый век. Хирохито умер в 1989-м, еще в этом году умерли Хомейни, Лоуренс Оливье и Сэмюэл Беккет. В 1990-м умерли Грета Гарбо с Альберто Моравиа и Леонардом Бернстайном, за ними последовали Марго Фонтейн, Грэм Грин и Густав Гусак, начались девяностые, затем последовало еще множество смертей, а графа рождений из хронологических таблиц, что сопровождают истории двадцатого века, исчезла. Сегодня, в 2015 году, всем еще заправляют люди прошлого тысячелетия, те, кто родился не позже семидесятых, так что про всю сегодняшнюю элиту впору сказать «те, кто еще не умер». Настоящее история отмечает лишь смертями, и это доказывает, что у времени нет начала, а есть только конец. Печальное соображение. В восьмидесятые уже, судя все по той же хронологической таблице, рождаются только футболисты да актеры телесериалов, и именно это десятилетие стало первым периодом звездности Гурьянова.[no_access]
0

Аркадий Ипполитов: Russia palladiana. Палладио в России

Россия не Европа? Деревня под названием Старая Выя на границе между Новгородом и Тверью, в которой в молодости я провел довольно много времени, так как моя семья купила там дом в конце социализма, незадолго до перестройки, была расположена в чудном месте, так что в ней любой «друг невинных наслаждений / Благословить бы небо мог». На холме, на крутом берегу быстрой речки стояла высокая белая церковь очень приличной архитектуры конца XVIII века, что-то вроде львовского круга. Церковь была величественная, с куполом, портиками, колоннами, фронтонами и изрядной, лишенной верха колокольней, отдаленно напоминавшей виллу Ротонда. Она давно была закрыта и превращена в клуб. Когда-то в ней бывали танцы, но молодежи в деревне осталось совсем мало, и теперь лишь по субботам в церкви показывали привезенные из города старые боевики семи-десяти желающим за двадцать рублей с носа. Само здание было облезлым и облупленным, хотя покрашенным и на вид еще крепким. Вокруг церкви когда-то расстилалось старое кладбище, поверх которого была проложена совершенно бесполезная широкая дорога, огибающая храм, прямо по могилам, и о кладбище говорил только невесть как уцелевший кусок чугунной ограды, торчащий с краю. Зато напротив церкви стоял гипсовый бюст Ленина. Еще одной достопримечательностью деревни были остатки фундамента, совершенно невнятные, около очень грязной большой лужи. Местные с удовольствием сообщали, что это была старая школа, выстроенная помещиком, когда-то здесь имевшим усадьбу, крытая черепицей и стоявшая у искусственного пруда. Про усадьбу вообще никто не вспоминал, но школу развалили относительно недавно, черепицу всю растащили, а пруд загнил. Когда произошло это «недавно», было неясно, но дети уже давно ездили в школу на автобусе в другое село. Маленькие дети были довольно милы, но дико ругались матом, и как-то чувствовалось, что мальчики в скором времени сядут за какое-нибудь хулиганство, совершенное по пьяной лавочке, как всегда и происходило.
0

Аркадий Ипполитов: 12 месяцев. Ноябрь

Once upon a time – «однажды над временем» – так мне все время хочется перевести классическое начало всех английских сказок, потому что такой перевод мне нравится больше, чем стандартная присказка «давным-давно» или «в незапамятные времена», ибо в нем есть нечто вневременное, как будто то, что случилось once upon a time, застыло и время над ним уже не властно, обтекает его, как вода ручья обегает валун, – так вот, once upon a time я задумал роман под названием «Летний сад». Роман разбивался на отдельные эссе, посвященные выбранным скульптурам. Назывались эссе со всевозможной простотой: «Истина», «Милосердие», «Красота», «Мир и Правосудие», «Юность», «Рок», «Полдень», «Терпсихора» и т. д. Эссе должны были быть объединены в двенадцать глав, соответствуя двенадцати месяцам года, и начинаться роман должен был с мая, то есть с открытия Летнего сада после просушки, заканчиваться мартом и статуей Антиноя, вроде как в марте крокодилом в Ниле и сожранного, а повествовать о круговороте жизни, о рождении, смерти и возрождении. То есть о том, о чем год – каждый Божий год – нам и повествует.
0

Аркадий Ипполитов:  Кастраты, разрушение Берлинской стены и лысая Чечилия

В моем гиппокампе, то есть в той части лимбической системы моего головного мозга, что называется обонятельной и которая формирует эмоции, консолидирует память и обеспечивает переход памяти кратковременной в память долговременную, засело одно впечатление, которое даже воспоминанием назвать нельзя, настолько оно смутное. Впечатление относится к середине восьмидесятых годов: фотография видного собой темнокожего молодого человека двадцати сколько-то лет и сообщение, что этот приехавший из Америки в СССР на конкурс Чайковского певец, контратенор, афроамериканец (тогда, конечно, попросту говорили «негр»), исполняет перед жюри арию Ратмира из оперы «Руслан и Людмила». Это вроде как реальность, о которой гиппокамп мне сообщает, но «вроде как», потому что реальности я разыскать не могу, ибо напрочь не помню ни как певца звали, ни как он выглядел, ни когда это было, ни даже где – мне кажется, что в Ленинграде. Но все только кажется, я ничего не помню, ну ничегошеньки, и сейчас пытаясь что-то найти, совсем в этом не преуспел. Так как конкурс проходит раз в четыре года, то это должен бы быть год 1986, но был ли?
0

Аркадий Ипполитов:  Весна священная. Речь для банкета

Сергей Павлович Дягилев в речи на банкете 1905 года в честь его выставки старых русских портретов в Таврическом дворце провозгласил: «Мы живем в страшную пору перелома, мы осуждены умереть, чтобы дать воскреснуть новой культуре». Слова, которые затем, на протяжении всего XX века, можно произносить на любом банкете в честь любого события. Слова, вполне уместные на банкете в честь триумфа-провала «Весны священной» Нижинского в 1913-м. Затем то же самое могло прозвучать и в 1959-м, на премьере Бежара, и в 1975-м, на премьере Пины Бауш, и в 1987-м, когда Миллисент Хадсон реконструировала считавшийся утерянным балет Нижинского. Эти же слова будут уместны, что бы там ни случилось, и в марте 2013-го, на банкете после премьеры очередной новой постановки «Весны священной». Что ж, XX век все время ощущает себя на грани, на переломе, и все время старое хочет умереть, чтобы дать воскреснуть новому. Затем новое обращается в старое, и опять же осуждено умирать, чтобы дать воскреснуть новому. Тривиально как пресловутое ахматовское «как в прошедшем грядущее зреет, так в грядущем прошлое тлеет – страшный праздник мертвой листвы» – и так же верно, потому что истина вообще-то всегда банальна. Особенно истина, изреченная на банкете.
0
Аркадий упоминается в этом тексте

Аркадий Ипполитов: Диккенс и Свинарник

Деревня, где прошли все летние каникулы моего детства, была «прелестный уголок» – и действительно, что может быть лучше русской деревни. Впрочем, деревня была не совсем русская и носила имя Ряттель, явно имеющее отношение к чему-то чухонско-прибалтийскому, хотя сам черт не разберется в географических именах моего отечества. Может быть, существовал какой-нибудь красный стрелок ­Ряттель: в том же детстве мне казалось, что имя города Кингисепп звучит западно и загадочно, как Лиссабон, пока я не узнал, что оно дано городу в честь мученика-чекашника, пристреленного соотечественниками в Таллине в 1922 году, а на самом деле город был Ямбургом, или Ниенслотом. В окрестностях Кингисеппа мой Ряттель и был рассыпан, и, откуда бы ни шло несколько странное имя этой деревни, экзотично подхрюкивающее, она от русской деревни отличалась в первую очередь тем, что была именно рассыпана. Обычная русская деревня стоит вдоль улицы и сквозь палисадник окнами пялится на пыльную дорогу, в чем и проявляется русская общинность и соборность, в Ряттеле же дома свободно разбегались в разные стороны, наследуя какой-то хуторской планировке, напоминающей о западном индивидуализме.
0

По прямой линии

Итак, «Том третий»… Понятно, что само название выставки подразумевает «Том первый» и «Том второй», и они были, эти два тома, две выставки: «Том первый» – в 1996-м и «Том второй» – в 2005-м. Обе были эффектны, вокруг обеих был шум, и «Том первый» был своего рода итогом московских девяностых, того чудного времени, когда Россия вырвалась на свободу, и пошло-поехало. Какие-то банки и банковские коллекции, фирмы, пирамиды, денег с непривычки казалось много, появились первые ночные клубы, галереи плодились как саранча, проживая срок мотыльков, в тупом чреве ЦДХ один за другим мелькнули Гилберт и Джордж, Раушенберг, Розенквист, Кунеллис и Юккер, все и вся с петель слетело, распахнулось: и двери, и мозги. Красочная карусель, и такой каруселью казался «Том первый» (выставка прошла на Крымском Валу и в Мраморном дворце в Петербурге), после которого Пиганов удостоился эпитетов: шармер, гуляка праздный, шоумен, маэстро, – которыми пестрели статейки о нем в «Птюче», «Матадоре», «ОМ» и прочих изданиях, давно почивших в бозе.
0
Аркадий упоминается в этом тексте

Аркадий Ипполитов:  Первая в мире fashion story

Как-то, будучи во Флоренции, я наткнулся на одну ювелирную лавку, что во Флоренции не редкость, так как ювелирных лавок в ней – как самоваров в Туле и сов в Афинах. Эта, однако, меня зацепила, потому что витрину ее украшала красивая надпись Bronzino Oggi, «Бронзино сегодня», выложенная из каких-то стразов и как бы парящая прямо в воздухе. К Бронзино я неровно дышу, поэтому у витрины я затормозил, как однажды, на всем ходу направляясь куда-то по делам, затормозил у одного объявления: «новые, б. у. + подарок» – я был поражен обещанием, преисполненным невиданной щедрости, и лишь через какое-то время до меня дошло, что речь идет о продаже мобильников. Примерно то же самое случилось и с Bronzino Oggi: оказалось, что это просто реклама коллекции современных ювелирных украшений, повторяющих драгоценности на шеях и запястьях женщин, запечатленных на портретах Бронзино. Подобными прелестями забиты все музейные лавочки, имитирующими то крест Карла Великого, то кельт­ский орнамент на галстуках, то фарфоровую чашечку мадам Помпадур, то супрематические сервизы, и даже великая Парфенова создала шарфы с «Танцем» Матисса и «Квадратом» Малевича – отличное их, и «Танца», и «Квадрата», да и вообще модернизма, употребление, – но здесь были не обычные копии. Произведения, буквально повторяющие Бронзино, перемежались с творениями «в духе», причем лежащие в витрине вещи, в отличие от музейных лавок, были выполнены не из стекла и латуни, а из золота и настоящих камней и стоили денег немалых. Посреди разных колец и браслетов лежало ожерелье из крупных жемчужин с приделанной к нему круглой подвеской из рубинов и сапфиров, небольшое и очень выразительное. Вокруг ожерелья была расположена длинная золотая цепь из крупных звеньев, перемежа­емых золотыми же небольшими простыми прямоугольными вставками с выгравированными на них словами. Слова, если их составить, ­превращались в надпись по-французски: Amour dure sans fin, «Любовь длится без конца».[no_access]
0
Аркадий упоминается в этом тексте

Аркадий Ипполитов: Пьяченца. Рыцари и кони. Отрывок из книги

Был сонный воскресный день поздней осени, серый и туманный, время от времени начинал моросить мелкий дождь, и улицы были пустынны, магазины и кафе закрыты, город казался меланхоличным и немного вялым. Мой спутник, преподаватель латыни в одном из римских колледжей, но уроженец Павии и очень хороший знаток Ломбардии, рассказывал мне, что Пьяченца уже в раннем Средневековье была богатым городом, ловким и процветающим, очень независимым; императоры Пьяченцу неоднократно разрушали, она отстраивалась, но герцоги Висконти положили конец пьячентинской свободе, присоединив ее к Миланскому герцогству. Город, союзник Милана в войнах против императоров, теперь Милан возненавидел, восставал, подвергался осадам, и самый страшный разгром Пьяченце учинили Сфорца, которые, взяв очередной раз город приступом, многих зарезали, многих выселили вон, срыли городские стены до основания и запретили их восстановление. После падения Сфорца город достался французам, а после них перешел во владение папы Льва X; с папой пьячентинцам было хорошо, так как папа был далеко и никакой личной ненависти к Пьяченце, в отличие от Милана, все время с ней соперничавшего, не испытывал. Пьячентинцы всегда папам симпатизировали, со времени Первого Крестового похода. При папском правлении Пьяченца пришла в себя, разбогатела и отстроила стены.[no_access]
0

Ева у могилы Адама

Моя подруга Вера очень талантлива. Теперь, когда наши жизни уже отошли в то, что так неопределенно именуется прошлым, я могу утверждать это без всяких экивоков и оговорок, столь свойственных и моим собственным рассуждениям, и рассуждениям тех, кто зовется людьми моего круга, склонных к кавычкам и к мусору «как бы», прочно засорившим и рот и мозг, так что они без них не могут не только говорить, но и мыслить. Вера (как бы и в кавычках) уже не существует, и именно сейчас оказалось, что я был совершенно прав, когда в десятом году утверждал, что за ее ранними работами коллекционеры будут гоняться так же, как они гоняются за Гогеном периода Мартиники: таитянских гогенов хоть пруд пруди, таитянок любой средней руки миллиардер себе запросто может позволить, а вот картин времени поездки на Мартинику считанные единицы. Ранние картины Веры в мартиникских гогенов превратились даже быстрее, чем я рассчитывал: со времени моего пророчества прошло чуть больше десяти лет, нам еще нет и семидесяти.
0