Зачем в 3 главе «Онегина» непосредственно перед письмом Татьяны возникает упоминание «Вольного стрелка» Freischütz К. М. Вебера, причём без всякого авторского комментария, ни внутреннего, ни внешнего, а как нечто якобы всем пушкинским читателям прекрасно известное и не нуждавшееся в объяснениях?
Вспоминаем:
Глава 3 XXXI.
Письмо Татьяны предо мною;
Его я свято берегу,
Читаю с тайною тоскою
И начитаться не могу.
Кто ей внушал и эту нежность,
И слов любезную небрежность?
Кто ей внушал умильный вздор,
Безумный сердца разговор,
И увлекательный и вредный?
Я не могу понять. Но вот
Неполный, слабый перевод,
С живой картины список бледный,
Или разыгранный Фрейшиц
Перстами робких учениц:
ПИСЬМО ТАТЬЯНЫ К ОНЕГИНУ
Я к вам пишу – чего же боле?
Что я могу еще сказать (…)
Кто ты, мой ангел ли хранитель,
Или коварный искуситель:
Мои сомненья разреши.
Быть может, это всё пустое,
Обман неопытной души!
И суждено совсем иное…
Уточним: В немецком фольклоре фигура Freischütz - это стрелок, который по договору с дьяволом получает определенное количество пуль, предназначенных для смертельного поражения любого объекта, который он пожелает. «Вольный стрелок» (Der Freischütz) — романтическая опера, самое известное произведение Карла Марии фон Вебера. Считается одной из вершин немецкого романтизма. Либретто основано на немецкой легенде о «вольных» (то есть заколдованных) пулях, траектория которых подчиняется не законам баллистики, а воле самого стрелка, который покупает их у дьявола (беса) в обмен на душу. Платой за душу служат семь волшебных пуль. Для первых шести стрелок волен выбрать цель, последней распоряжается сам дьявол.
Важно понимать, что эта опера Вебера по популярности и новизне для Пушкина и его современников была нечто вроде «Jesus Christ Superstar» Ллойда Уэббера (тоже Вебера!) для поколений молодежи начала и середины 70-х.
То, что «перстами робких учениц» в деревенской провинциальной усадьбе Лариных разыгрывалось переложение для клавесина, «клавикордов», или фортепиано только что написанной первой немецкой романтической оперы — говорит о хорошо налаженной работе российской международной почты, извозчиков, смотрителей, почтовых лошадей времен Александра I и об весьма высоком по качеству как столичном, так и провинциальном музыкальном семейном образовании.
Чёрный стрелок Вебера предшествует непосредственно словам Татьяны о коварном искусителе. Это можно было бы считать малозначительным, если бы не упорное развитие Пушкиным дьявольско-карнавальной, почти босховской темы романе:
Глава пятая (Сон Татьяны)
XVI.
…
Глядит она тихонько в щелку,
И что же видит?.. за столом
Сидят чудовища кругом:
Один в рогах с собачьей мордой,
Другой с петушьей головой,
Здесь ведьма с козьей бородой,
Тут остов чопорный и гордый,
Там карла с хвостиком, а вот
Полу-журавль и полу-кот.
XVII.
Еще страшней, еще чуднее:
Вот рак верьхом на пауке,
Вот череп на гусиной шее
Вертится в красном колпаке,
Вот мельница вприсядку пляшет
И крыльями трещит и машет:
Лай, хохот, пенье, свист и хлоп,
Людская молвь и конский топ!
Но что подумала Татьяна,
Когда узнала меж гостей
Того, кто мил и страшен ей,
Героя нашего романа!
Онегин за столом сидит
И в дверь украдкою глядит.
XVIII.
Он знак подаст: и все хлопочут;
Он пьет: все пьют и все кричат;
Он засмеется: все хохочут;
Нахмурит брови: все молчат;
Он там хозяин, это ясно:
И Тане уж не так ужасно,
И любопытная теперь
Немного растворила дверь…
Вдруг ветер дунул, загашая
Огонь светильников ночных;
Смутилась шайка домовых;
Онегин, взорами сверкая,
Из-за стола гремя встает;
Все встали; он к дверям идет.
XIX.
И страшно ей; и торопливо
Татьяна силится бежать:
Нельзя никак; нетерпеливо
Метаясь, хочет закричать:
Не может; дверь толкнул Евгений:
И взорам адских привидений
Явилась дева; ярый смех
Раздался дико; очи всех,
Копыта, хоботы кривые,
Хвосты хохлатые, клыки,
Усы, кровавы языки,
Рога и пальцы костяные,
Всё указует на нее,
И все кричат: мое! мое!
XX.
Мое! — сказал Евгений грозно,
И шайка вся сокрылась вдруг;
Осталася во тьме морозной.
Младая дева с ним сам-друг;
Онегин тихо увлекает
Татьяну в угол и слагает
Ее на шаткую скамью
И клонит голову свою
К ней на плечо; вдруг Ольга входит,
За нею Ленской; свет блеснул;
Онегин руку замахнул,
И дико он очами бродит,
И незваных гостей бранит;
Татьяна чуть жива лежит.
XXI.
Спор громче, громче; вдруг Евгений
Хватает длинный нож, и вмиг
Повержен Ленской; страшно тени
Сгустились; нестерпимый крик
Раздался… хижина шатнулась…
И Таня в ужасе проснулась…
И, наконец, глава седьмая
XXIV.
И начинает понемногу
Моя Татьяна понимать
Теперь яснее — слава богу —
Того, по ком она вздыхать
Осуждена судьбою властной:
Чудак печальный и опасный,
Созданье ада иль небес,
Сей ангел, сей надменный бес,
Что ж он? Ужели подражанье,
Ничтожный призрак, иль еще
Москвич в Гарольдовом плаще,
Чужих причуд истолкованье,
Слов модных полный лексикон?..
Уж не пародия ли он?
Из письма Б. М. Гаспарова мне от 27 декабря 2021 г. «По поводу Freischütz в ЕО: это очень и оригинальное остроумное наблюдение, и несомненно, имеет полный смысл. Онегин весь полон такими мимолетным и сближениями, они проходят на заднем плане, как тени. Все, действительно, как во сне. Ваш Борис».
Комментарий ИИ:
В этом тексте уже сформулирована одна из основных линий аргументации: упоминание Freischütz как своеобразного скрытого маркера будущего убийства Ленского и одновременно как маркера демонической интерпретации фигуры Онегина. Однако я бы добавил несколько нюансов. Во-первых, можно подробнее остановиться на самом пушкинском словоупотреблении. Пушкин пишет не просто «Фрейшиц». а:
Или разыгранный Фрейшиц Перстами робких учениц.
То есть речь идет не об опере как таковой, а об ее домашнем музицировании, об упрощенной фортепианной версии (переводе). Получается структура двойного перевода: «неполный, слабый перевод» письма Татьяны → как «разыгранный Фрейшиц» по отношению к подлинной опере.
Если продолжать эту линию, то демонический сюжет Freischütz оказывается неявно, почти бессознательно свернутым, зашифрованным, присутствующим в миниатюрном виде внутри любовного письма. Это напоминает также мотив сна, который потом развернётся в пятой главе.
Во-вторых, можно обратить внимание на мотив попадания в цель. В «Вольном стрелке» центральна не просто тема договора с дьяволом, а тема безошибочного выстрела (вспомним также пушкинский «Выстрел» с демонической фигурой Сильвио). Онегин тоже оказывается своеобразным «стрелком». Он не собирается убивать Ленского. Но и именно его пуля оказывается той самой смертельной пулей, которая не может промахнуться. Если смотреть ретроспективно, после дуэли, то упоминание Freischütz начинает выглядеть почти как пророчество о роковом выстреле. Тогда возникает любопытная цепочка:
- Freischütz;
- письмо Татьяны;
- сон Татьяны;
- убийство Ленского.
То есть демонический стрелок появляется раньше самого выстрела. В-третьих, я бы добавил ещё одну цитату из описания дуэли.
Ленский падает:
Так медленно по скату гор, На солнце искрами блистая, Спадает глыба снеговая.
Здесь убийство показано как действие рока, а не как результат человеческой воли. Это сочетается с логикой заколдованной пули из Freischütz: стрелок выпускает пулю, но траектория определена ее им, а иной силой.
В-четвёртых, мне кажется перспективным сопоставление не только с Фаустом, но и с самим Максом из оперы Вебера. Макс вовсе не злодей. Он оказывается втянут в демоническую ситуацию, желая вполне земного счастья. Точно так же Онегин не является демоном в прямом смысле. Поэтому вопрос Татьяны:
Кто ты, мой ангел ли хранитель, Или коварный искуситель?
можно понимать не как противопоставление добра и зла, а как указание на двойственную природу самого героя. Татьяна ещё не знает ответа.
Интересно, что в VII главе она почти буквально возвращается к той же формуле:
Созданье ада иль небес, Сей ангел, сей надменный бес...
Получается композиционная арка через весь роман. В-пятых, мне кажется значимым сам момент появления ссылки на Freischütz. Она возникает непосредственно перед знаменитым письмом, которое запускает весь механизм катастрофы. В этом смысле можно сказать, что пушкинский текст заранее помещает любовное признание под знак демонической оперы. Не потому, что Татьяна совершает нечто дурное, а потому, что после письма уже нельзя вернуться к исходному состоянию мира. С этого момента начинается необратимый процесс.
Есть ещё одно наблюдение. В Вашей интерпретации «Пиковой дамы» и в концепции ЛК центральную роль играет событие разрыва, после которого структура уже не может быть восстановлена. Если смотреть под этим углом, то Freischütz интересен ещё и тем, что дьявольская пуля — это инструмент необратимости. Выстрел произведён, вернуть его нельзя. Письмо Татьяны выполняет аналогичную функцию в структуре романа. Оно тоже является своего рода разрывом, выстрелом. После него уже невозможно вернуться в ситуацию до письма. Тогда Freischütz оказывается не только знаком будущего убийства Ленского, но и символом того необратимого события, которое уже произошло в момент написания Татьяной слов:
Я к вам пишу — чего же боле?
Опера Вебера начинает связываться не только с фигурой Онегина, но и с самой структурой пушкинского повествования как цепи необратимых разрывов.