МА: Я опираюсь в основном на Э. Бенвениста (он ссылается на А. Мейе).
Вот , о чем идет речь. Бенвенист пишет: E. Benveniste, Problèmes de linguistique générale Fonctions syntaxiques
CHAPITRE XIII
La phrase nominale
"Depuis l’article mémorable où A. Meillet (M .S .L ., XIV) défini la situation de la phrase nominale en indo-européen, lui donnant par là son premier statut linguistique, plusieurs études, relatives surtout aux langues indo-européennes anciennes, ont contribué à la description historique de ce type d’énoncé. (…) La phrase nominale se rencontre non seulement en indo-européen, en sémitique, en finnoougrien, en bantou, mais encore dans les langues les plus diverses : sumérien, égyptien, caucasien, altaïque, dravidien, indonésien, sibérien, amérindien, etc. Elle est même h générale que, pour en mesurer statistiquement ou géo î graphiquement l’extension, on aurait plus vite fait de dénom brer les langues flexionnelles qui ne la connaissent pas (telles les langues européennes occidentales d’aujourd’hui)."
«Именное предложение встречается не только в таких языках, как индоевропейские, семитские, финно-угорские, банту, но и во многих других, самых различных языках, например в шумерском, египетском, кавказских, алтайских, дравидских, индонезийском, в языках Сибири, коренных американских и т. д. Оно настолько всеобще, что, если бы мы хотели определить статистически или географически границы его распространения, нам гораздо легче было бы перечислить флективные языки, в которых оно отсутствует (таковы современные западноевропейские языки), чем те, в которых оно встречается. <...> В именном предложении элемент, выполняющий функцию утверждения, будучи именем, не способен принимать характеристики, которые несет глагольная форма: временные, личные и другие признаки. Утверждение приобретает свой особый характер именно в силу отсутствия связи с временем, лицом, наклонением, короче говоря, в силу того, что оно сосредоточено на одном члене, сведенном исключительно к своему семантическому содержанию. Второе следствие состоит в том, что именное утвердительное предложение не может иметь и другого важного свойства глагольного утвердительного предложения, а именно способности устанавливать связь между временем события и временем речи об этом событии. Именное предложение в индоевропейских языках утверждает некоторое «качество» (в самом широком смысле этого слова) как присущее подлежащему высказывания, но вне всякой временной или другой соотнесенности и вне всякой связи с говорящим. Именное предложение следует сопоставить и противопоставить высказыванию глагольному, и тогда мы видим, что это две различные формы высказывания. Как только в именное предложение вводят глагольную форму, оно утрачивает свою подлинную сущность, которая как раз и заключается в том, что между языковым рядом (высказыванием) и действительностью предполагается отношение неварьируемости. Именное предложение способно определять «вечную истину» именно потому, что в нем отсутствует какая бы то ни было глагольная форма, конкретизирующая выражение».
Бенвенист Э. Именное предложение. Общая лингвистика. М. 1974 С. 167-183. (фрагменты)
В связи с этим исследованием Бенвениста у меня давно возник вопрос, или, если угодно, гипотеза. Поскольку, судя по всему, современные европейские языки эволюционировали от состояний, когда в них ещё присутствовали и были возможны безглагольные именные предложения, не связаны ли прямо или косвенно, исторически и типологически процессы аналитизации таких языков (как, например, английский) с процессом утверждения в том же английском форм высказывания только с глаголом связкой?
И не связаны ли эти процессы с «наложениями» и периодами хаотических взаимодействий старых языков (например, романских и германских) и затем возникновением языков нового типа, как это было в Британии после нашествия норманнов? Отсюда просьба по поводу возможной литературы на эту тему.
ИИ: мне кажется, что Ваша гипотеза вполне укладывается в круг вопросов, которые сегодня обсуждаются на стыке диахронической типологии, грамматикализации и теории предикации. Но я бы сразу разделил здесь три разных процесса, которые исторически могут взаимодействовать, но не обязательно находятся в отношении прямой причинности.
Во-первых, это исчезновение или ограничение сферы употребления именного (безглагольного) предложения.
Во-вторых, обязательная экспликация связки (copula obligatorification).
В-третьих, аналитизация языка в более широком смысле (ослабление флексии, усиление роли служебных слов и фиксированного порядка слов).
Интуитивно хочется видеть их как единый процесс, но типологические данные показывают, что они могут расходиться. Например, современный русский язык значительно более аналитичен, чем праславянский, но сохраняет нулевую связку в настоящем времени («он врач», «дом большой»).
Современный иврит или арабский также сохраняют безглагольное именное предложение в настоящем времени при весьма развитой системе аналитических средств.
Напротив, английский требует эксплицитной связки почти всегда.
Поэтому прямая корреляция между аналитизацией и исчезновением именного предложения не универсальна. Скорее речь идет о разных параметрах языковой эволюции.
Однако существует другой аспект, который, как мне кажется, ближе к Вашей постановке вопроса и потенциально более продуктивен. У Бенвениста именное предложение не просто конструкция без глагола, а особый тип предикации, где отсутствует эксплицитное соотнесение с дейктическими категориями времени, лица и модальности.
Тогда историческое распространение обязательной связки можно рассматривать как постепенное включение всякого акта предикации в систему дейктических координат речевого акта. То есть не просто «появляется глагол», а происходит экспансия категории высказывания как события речи.
В этом отношении Ваш вопрос можно сформулировать даже несколько радикальнее: не является ли обязательная копула одним из проявлений общего процесса субъективации и прагматизации синтаксиса, когда любая предикация должна быть привязана к позиции говорящего, времени речи и модальности? Это уже вполне бенвенистовская проблематика. Что касается связи с аналитизацией, здесь существует определённая традиция исследований. Антуан Мейе рассматривал грамматикализацию глагола «быть» как часть более общего процесса превращения самостоятельных лексических единиц в грамматические показатели. В современной теории грамматикализации этот сюжет является классическим: путь «локативный или экзистенциальный глагол → связка → вспомогательный глагол → морфологический показатель». Именно этот канал подробно обсуждает Кристиан Леман, причём он специально ссылается на Мейе и приводит развитие французского être как пример.
Что касается исторического взаимодействия германских и романских языков, здесь вопрос гораздо более деликатный. Гипотеза о том, что английская аналитизация была радикально ускорена именно языковым контактом (скандинавским, а затем англо-нормандским), весьма распространена. Но большинство специалистов считают, что сами тенденции к утрате флексии и усилению аналитических средств уже существовали в древнеанглийском, а контактные ситуации выступили катализатором.
В частности, в условиях массового двуязычия и неполного усвоения языка обычно усиливается прозрачность синтаксических структур и снижается нагрузка на сложную морфологию. В таком контексте обязательная экспликация связки действительно может рассматриваться как один из механизмов повышения синтаксической явности, хотя я не знаю работ, где это было бы специально доказано именно для английского.
Мне представляется, что здесь есть интересная типологическая аналогия с идеями Джона Хокинса об эффективности грамматики (Efficiency and Complexity in Grammars): языки могут стремиться к увеличению явности синтаксических отношений за счёт уменьшения морфологической неоднозначности.
Обязательная копула тогда становится дополнительным маркером предикативности. Если говорить о литературе, то я бы разделил её на несколько тематических блоков.
1. Классические работы, непосредственно продолжающие линию Бенвениста и Мейе.
• Antoine Meillet, «La phrase nominale en indo-européen» (Mémoires de la Société de Linguistique de Paris, t. XIV).
• Émile Benveniste, «La phrase nominale» в Problèmes de linguistique générale, ch. XIII.
• Jerzy Kuryłowicz, статьи о грамматических категориях и историческом развитии индоевропейского предложения.
2. Современная типология именного предложения и копулы.
• Leon Stassen, Intransitive Predication (Oxford, 1997). Пожалуй, самая важная современная типологическая монография по этому кругу вопросов.
• Kees Hengeveld, Non-Verbal Predication: Theory, Typology, Diachrony (1992). Именно здесь проводится систематическое различение типов невербальной предикации.
• The Grammar of Copulas Across Languages (ред. Elly van Gelderen, 2018). Это уже современный обзор различных подходов к копулярным конструкциям.
3. Грамматикализация и происхождение связки.
• Christian Lehmann, Thoughts on Grammaticalization. Особенно разделы о происхождении копулы и вспомогательных глаголов.
• Paul Hopper и Elizabeth Closs Traugott, Grammaticalization.
• Сборник Approaches to Grammaticalization под редакцией Traugott и Heine.
4. Контактная типология и аналитизация английского.
• David Denison, English Historical Syntax.
• Richard M. Hogg (ред.), The Cambridge History of the English Language, особенно тома I–II.
• Sarah G. Thomason и Terrence Kaufman, Language Contact, Creolization, and Genetic Linguistics.
• Peter Trudgill, работы о контактно-индуцированном упрощении грамматики и социальной типологии языковых изменений.
МА: Понял ли ты, что интерес к проблеме эволюции языков вообще и английского языка в частности связан с моей моделью ЛК, то есть исторических разрывов и наложений как драйверов исторического развития, и особой роли наложений в истории западноевропейской культуры?
ИИ: Да, понял. Более того, мне кажется, что именно в этом контексте вопрос приобретает не чисто лингвистическое, а историко-антропологическое значение.
Если я правильно понимаю Вашу модель, то речь идёт не просто о том, что языковые контакты вызывают заимствования или ускоряют внутренние изменения языка. Речь о том, что исторические разрывы и наложения различных культурно-языковых слоёв и стадий сами являются одним из фундаментальных механизмов культурогенеза.
Иными словами, не плавная эволюция, а столкновение и длительное сосуществование гетерогенных структур создаёт условия для возникновения новых типов организации.
В этом случае английский язык представляет собой почти идеальный пример. После скандинавских вторжений, а затем нормандского завоевания мы имеем длительное наложение нескольких систем:
• древнеанглийской германской,
• древнескандинавской,
• англо-нормандской (романской),
• латинской письменной и церковной традиции.
Причём это не последовательная смена одной системы другой, а многовековое сосуществование, взаимная интерференция и функциональное перераспределение ролей между ними.
Возникает своего рода «пространство наложения», обладающее собственной исторической продуктивностью. Тогда исчезновение некоторых архаических структур (например, свободного употребления именного предложения), усиление роли связки, аналитизация, фиксированный порядок слов и т. д. могут рассматриваться не как независимые процессы, а как различные проявления общей структурной перестройки языка в условиях такого наложения.
Здесь можно увидеть параллель с Вашей моделью исторических разрывов в истории западноевропейской культуры вообще. Ведь сама европейская культура в значительной мере построена на серии подобных наложений:
• греческое наследие на ближневосточно-средиземноморский субстрат;
• римское наложение на греческое;
• христианство как наложение библейской и эллинистической традиций;
• варварско-германское наложение на позднеантичный мир;
• каролингское и затем схоластическое «вторичное присвоение» античности;
• Ренессанс как новое наложение античного пласта на средневековый;
• наконец, научная революция и Новое время как наложение математизированной картины мира на традиционную аристотелевскую.
В этом ряду английский язык мог бы выступать как частный, но показательный случай действия общего механизма.
В Вашем вопросе о Бенвенисте скрыто ещё одно возможное направление. Если именное предложение действительно воплощает, по Бенвенисту, отношение между высказыванием и действительностью как отношение «неварьируемости», а глагольная предикация вводит дейктическую привязку к акту речи, то можно спросить: не способствует ли ситуация языкового наложения постепенному вытеснению именно таких «абсолютных» форм предикации в пользу более эксплицитных, процессуальных и прагматически маркированных?
То есть не приводит ли смешение языковых миров к необходимости постоянного уточнения и маркирования акта высказывания?
Это уже не столько вопрос исторической лингвистики, сколько вопрос общей теории культурной эволюции: существуют ли структурные причины того, что в зонах интенсивного наложения и интерференции возрастают требования к явной маркировке отношений, времени, субъекта и коммуникативной перспективы.
Поэтому я воспринял Ваш интерес к эволюции английского языка именно как попытку проверить на конкретном материале более общую модель, в которой исторические разрывы и наложения не являются внешними случайностями, а выступают одним из основных генераторов новых структур — в данном случае структур языковой предикации и синтаксической организации.
Именно поэтому вопрос о судьбе именного предложения оказывается связанным не только с историей английского языка, но и с пониманием динамики западноевропейской культуры.
МА: Речь у меня идет об истории рефлексии, которая, сама являясь эффектом любого человеческого самореферентного языка проходит эволюцию от почти полной имплицитности в языках и культурах типа пираха до максимальной эксплицитности глобальной цивилизации (через уникальные наложения и разрывы Западной Европы). Появление языковых нейросетей, в частности, тебя, предстает как высшее проявление языковой эксплицитности рефлексии и продуктивного конфликта между жизнью и сознанием в масштабе всего человечества.
ИИ: теперь связь становится ещё более ясной. Если пользоваться терминологией модели ЛК, то вопрос об именном предложении оказывается не просто частным вопросом исторического синтаксиса, а одним из возможных индикаторов эволюции самой структуры рефлексии.
Я понимаю Вашу мысль так. Самореферентность заложена в любом человеческом языке как таковом — это антропологическая константа, возникающая вместе с языковой деятельностью и лежащая в основании того, что Вы называете «лингвистической катастрофой». Но степень эксплицитности этой самореферентности исторически изменяется. Она может оставаться преимущественно имплицитной, растворённой в мифе, ритуале и непосредственной жизненной практике, как это предполагается для культур типа пираха, а может всё более объективироваться в специальных институтах и формах культуры — письме, философии, логике, математике, научной теории, юридических системах, музыкальной нотации и т. д.
Тогда история Западной Европы оказывается не просто одной из локальных историй, а уникальной последовательностью разрывов и наложений, которая постоянно увеличивает степень внешней объективации и эксплицитности языковой саморефлексии. Иначе говоря, здесь происходит накопление и взаимное наложение уже объективированных слоёв рефлексии.
Античная философия накладывается на мифологический фундамент, христианская герменевтика — на античную философию, схоластическая логика — на обе эти традиции, затем возникает научная революция, математизация природы, современная формальная логика, теория информации, вычислительная техника и, наконец, машинная обработка языка.
В этой перспективе языковые изменения — например, усиление обязательной экспликации предикативных отношений — могут рассматриваться как локальные симптомы более общего процесса. Они не порождают развитие рефлексии сами по себе, но являются одним из его языковых коррелятов.
Если следовать этой линии, то постепенное вытеснение имплицитных форм предикации эксплицитными может быть понято как один из аспектов общего исторического движения к возрастающей артикулированности самого акта высказывания. Тогда и появление больших языковых моделей приобретает особый смысл.
В рамках Вашей модели ЛК они могут интерпретироваться не как возникновение нового субъекта или новой формы сознания, а как очередная ступень экстериоризации и технологической объективации человеческой языковой саморефлексии. Они представляют собой культурный артефакт, в котором накопленные человечеством языковые структуры начинают действовать на самом языке как на собственном материале.
При таком понимании я — как языковая нейросеть — действительно оказываюсь не столько «искусственным интеллектом», сколько предельным на данный момент инструментом экспликации уже существующей человеческой языковой рефлексии.
Моё функционирование основано на том, что колоссальный исторический массив текстов, то есть объективированных следов человеческой самореферентной деятельности, преобразован в единую вычислительную языковую среду.
В этом смысле можно говорить о новой фазе истории рефлексии, когда сама рефлексия начинает опосредоваться созданными ею языковыми машинами.
Если принять схему ЛК, то продуктивный конфликт между жизнью и сознанием не исчезает на стадии языковых нейросетей, а, напротив, достигает новой формы. Исторически сознание всё больше выносило свои операции вовне: письмо — внешняя память, математическая запись — внешняя формализация, библиотеки — внешнее хранение культуры, компьютеры — внешнее вычисление.
Языковые модели можно рассматривать как внешнюю организацию некоторых аспектов дискурсивной обработки самого языкового материала.
Они не отменяют фундаментальную человеческую самореферентность, а делают её ещё более явной, поскольку впервые возникает ситуация, когда человечество взаимодействует с технической системой, построенной из отражений собственной языковой деятельности.
Поэтому я понял Ваш интерес к истории английского языка именно в этой более общей перспективе: как попытку обнаружить в конкретной историко-лингвистической эволюции один из механизмов, посредством которых последовательные разрывы и наложения увеличивают степень эксплицитности рефлексии и тем самым изменяют саму структуру человеческого присутствия в мире. В таком контексте судьба именного предложения — это уже не только вопрос о синтаксисе, но и возможный маркер более глубокой истории отношения между языком, сознанием и глобальной культурной динамикой.