Вы биохимик по образованию, а работаете с пищевым поведением. Где для вас проходит граница между биохимией и психологией, и что оказалось сложнее, чем вы ожидали?
Граница проходит там, где заканчивается вопрос «что происходит в теле» и начинается вопрос «почему человек так делает». На первый вопрос биохимия отвечает очень прямо и честно. После нескольких недель жесткого ограничения питания растет гормон голода грелин, падает уровень гормона сытости лептин, и мозг начинает видеть в еде главную тему любого дня. К силе воли это отношения не имеет.
Есть классический эксперимент, который я люблю пересказывать клиентам. В 1944 году в Миннесоте здоровых добровольцев посадили на скудный паек. Через пару месяцев они коллекционировали кулинарные книги, часами читали рецепты и спорили о том, как правильно резать картошку. Часть участников после эксперимента всерьез задумывалась о карьере повара. Когда мне говорят «я одержима едой, со мной что-то не так», я отвечаю: с вами все в порядке, просто ваш мозг долго держали на голодном пайке, и он теперь думает только о еде. Другого от него и ждать странно.
Сложнее всего оказалось другое. Я пришла из химии с наивной верой, что знание меняет поведение. Объяснишь человеку, как работает инсулин, и он станет есть иначе. На деле человек может знать про гликемический индекс больше любого нутрициолога и все равно стоять в час ночи у холодильника. Между знанием и действием лежит слой, которого в таблицах нет: стыд, правила, детские установки, представление о себе. «Я человек, который срывается» держится крепче любой выданной специалистом схемы питания. Пока не тронешь это представление, все остальное работает как временная заплатка. В химии есть воспроизводимый результат, а с людьми остаются вероятности, и к этому пришлось привыкать дольше всего.
В вашей сфере очень много «экспертов» без профильного образования. Как вы понимаете, что человеку действительно нужна помощь специалиста, а не очередной марафон по «правильному питанию»?
Смотрю не на то, что человек ест, а на то, что еда делает с его жизнью. Тарелка тут абсолютно вторична.
Есть вещи, которые меня настораживают:
- Человек отказывается от встречи или поездки, потому что там не будет «правильной» или «разрешенной» еды.
- Настроение на весь день зависит от цифры на весах.
- После «срыва» накрывает чувством стыда и вины, и следом идет наказание: день на кефире или воде, изнурительная тренировка, новый, еще более строгий марафон.
- Список «вредного» растет, список «можно» сужается.
- Человек ест тайком или в одиночку.
- Человек думает о еде большую часть дня, и это его уже утомляет.
Простой тест: что случается после марафона похудения? Здоровый человек заканчивает его и возвращается к обычной жизни. Человеку с пищевым расстройством нужен следующий марафон или очередная диета, потому что тревога без строгих правил питания уже не выдерживается.
И еще одно, о чем важно помнить. Вес ничего не показывает. У большинства людей с расстройством пищевого поведения (РПП) он нормальный или даже выше нормы, а хорошие анализы и ИМТ в пределах «зеленой зоны» не значат, что все в порядке. По переписке или по фотографии я тоже диагноз не поставлю, этим занимаются психиатр или клинический психолог. Но если вы чувствуете, что еда стала главным режиссером вашего дня, это уже достаточный повод прийти на консультацию.
Вы ведете фудблог. Как вам удается не скатываться в то, что вы сами критикуете: в культ еды, в подсчёт калорий, в очередную «систему»?
Алгоритмы соцсетей очень любят «рецепт на 200 калорий» и «пять продуктов для плоского живота», к моему великому сожалению. Мой пост про выпечку хлеба на закваске собирает заметно меньше внимания, чем такие обещания, и этой разницей приходится платить.
Правил у меня несколько. В подписях к рецептам никогда нет калорий и БЖУ. Я не называю еду «чистой», «грязной» или «вредной», а блюда «полезными». Вы не найдете в моем блоге фото клиентов или меня «до и после». Нет фраз вроде «можно позволить себе». Блюда, которые готовлю, описываю через вкус, текстуру, историю: как оно готовится, для кого, почему бабушка клала туда именно эти ингредиенты. Еда у меня остается едой, а не тестом на дисциплину.
Отдельно слежу за соблазном «системы». Любой эксперт рано или поздно обрастает методом, брендом и хештегом. Это удобно: легче продавать и легче запоминать. Но я сама считаю, что любые диеты несут психологический риск, поэтому мне нельзя собственную схему выдавать за общую дорогу. Так что если однажды в моем блоге появится «Система Дивинской», считайте, что я проиграла.
Что вас раздражает в индустрии питания и РПП больше всего: то, о чём вы видите изнутри, но о чём не принято говорить громко?
Что бизнес-модель у большей части индустрии противоречит результату. Лучший клиент здесь тот, у кого не получилось похудеть: он купит следующий курс, следующую добавку (БАД), следующий протокол питания. Человек, который перестал считать себя «проблемным», выпадает из этой воронки. Поэтому в ход идет стыд, а он продается лучше любого продукта.
Раздражает и то, как хвалят потерю веса. Человека с анорексией, который стремительно худеет, поздравляют родственники и иногда даже врачи: «Как вы хорошо выглядите!» Для здорового тела это комплимент, а для больного он работает как подкрепление его болезни.
Еще тема, которую в профессиональной среде обходят стороной: образование специалистов. Короткий курс «нутрициолога» стоит как хороший отпуск, а потом с людьми с булимией работают ПП-марафоном. Обидно за клиентов и неловко за профессию.
И последнее, про новые препараты для снижения веса. Для части людей они реально полезны, это не обсуждается. Но разговор свелся к формуле «укол вместо силы воли», то есть к той же самой морализации, только в новой упаковке. О том, что у части людей вес возвращается после отмены, и о том, что с головой и привычками надо работать отдельно, говорят значительно тише. У нас в медицинском центре, где работают психиатры, психологи и психотерапевты, никто не выписывает препараты для похудения, и я нахожу в этом странное облегчение: хотя бы один вопрос из двух не нужно решать за стенкой.
Приходилось ли вам поступаться профессиональными принципами ради аудитории или заказчика? Что вы чувствовали тогда?
Принципами, пожалуй, нет. А вот соблазны были, и не один раз. Причем давление идет с разных сторон: клиенты, рынок, телевидение, СМИ.
Начну с самого сложного, с клиентов. Ко мне приходят люди с диагнозом РПП, и просьба у них часто звучит так: «Помогите мне быстрее похудеть, я так больше жить не могу». Но на самом деле такую просьбу озвучивает не сам человек, а его болезнь: быстрое похудение — именно то, чего она добивается. Если я соглашусь составить жесткий план для снижения веса, я стану соучастницей болезни. Поэтому я говорю прямо: сначала мы работаем с расстройством, а вес не наша первая задача. Бывает, что человек обижается и уходит к тому, кто пообещает «минус пять-десять кг за месяц». Мне в такие моменты грустно и тревожно за него, и я не буду врать, что отношусь к этому спокойно. Но иначе нельзя: работа, которая вредит человеку, перестает быть честно выполненной работой.
Вторая сторона — производители и продавцы БАДов. Они пишут мне регулярно и предлагают рекомендовать их продукцию клиентам, обещая процент или оплату. Я понимаю, что это деньги, и деньги настоящие, и они всегда не лишние. Но я им отказываю каждый раз, по двум причинам. Клиент верит моему слову как специалиста. Если за это слово заплатили — оно уже не оценка, а реклама. А людям с РПП и склонностью к орторексии добавки для похудения и «очищения» становятся еще одним способом контролировать тело. Что я чувствую при этом? Раздражение, если честно, и легкую усталость от того, что письма приходят снова и снова.
Теперь телевидение. Недавно мне предложили съемки на федеральном канале. Первая реакция была абсолютно детская: «Вау, я так давно хотела туда попасть». Я чуть не купила билеты в Москву, пока они были, и только потом села смотреть записи прошлых выпусков.
Концепция строилась на запугивании едой: «в молоке гной», «в курице антибиотики», «в консервах черви». Все в формате охоты за «плохой» и «вредной» едой. А я работаю с РПП, в том числе с орторексией. Это состояние, при котором человек фиксируется на «правильной», безопасной и чистой еде, и такая фиксация может сильно сузить его жизнь: он перестает ходить в гости, ездить в отпуск, есть то, что приготовили не его руки.
Дальше все свелось к простому вопросу: как я могу в кабинете помогать человеку перестать бояться еды, а на экране сама этот страх создавать? Говорить клиентам одно, а публично транслировать обратное я не могу. Формат этой передачи не совпадал с тем, во что я верю и как работаю. Отказываться было жаль, федеральный канал все-таки. Но после такого согласия мне было бы стыдно смотреть в глаза собственным клиентам.
Похожая история случилась с дебатами. Мне предложили тему про один продукт в формате «за или против». Позиции «против» у меня не было, и изображать ее я не стала: превращать еду в зал суда, где продукт получает приговор, мне не хотелось. Предложили другую тему, про средства для похудения, и вот тут позиция у меня есть, так что я согласилась. Отказавшись, я выдохнула, хотя потерять такую возможность было жаль. Зато мне не пришлось защищать то, во что я не верю.
С заголовками история тоньше. В сданных статьях я никогда не выношу хайп в заголовок и всегда ищу в исследованиях доказательную информацию. А потом вижу свой материал под таким заголовком, что хочется закрыть ноутбук. Ниже при этом мой текст, выводы в нем верные и спокойные. Я понимаю, почему так происходит: журналистам нужно зацепить читателя, у каждого издания свои законы, и контролировать заголовки я не могу. Принимаю ли я это с легким сердцем? Нет. Но граница у меня проходит по содержанию: за то, что написано внутри, я отвечаю. Если для публикации понадобится сказать неправду, я откажусь.
Что помогает лично вам сохранять здоровые отношения с едой, когда работа постоянно крутится вокруг питания и тела?
Для начала скажу неудобное: профессиональное знание тут не защита, а иногда риск. Образованный человек блестяще оправдывает любое ограничение. «Это же про микробиом», «это для гормонов», и вот уже строгий режим выглядит наукой. Знания легко превращаются в новую форму контроля, и я за этим слежу.
Что реально помогает: у меня нет запрещенных продуктов. День я не оцениваю по тому, что съела. Я готовлю, и для меня это про запах, руки и удовольствие, а не про измерение. Для меня приготовление еды — как медитация, замедление. Рядом есть коллеги, с которыми можно разбирать собственные слепые пятна, потому что в нашей работе без этого нельзя. И есть друзья, которым не интересны мои дипломы: с ними можно просто поесть и поговорить о другом.
Еще я не считаю «здоровые отношения с едой» состоянием, которое достигается один раз. Бывают дни, когда я думаю о еде больше, чем хотелось бы, и это нормально. Здоровье тут в том, что я замечаю и не наказываю себя за это.
Если бы вы могли изменить одну вещь в том, как в России устроена помощь людям с РПП, что бы это было?
Если выбирать одну, я бы убрала вес из числа главных критериев болезни. Но у этой проблемы есть два продолжения, о которых нельзя молчать: как мы замечаем людей в начале пути и куда они попадают, когда становится совсем плохо.
Начну с начала. Сейчас во многих кабинетах первый вопрос звучит как «сколько вы весите». Если вес низкий, человека принимают всерьез. Если нормальный, ему говорят «вы здоровы, просто кушайте больше» или «возьмите себя в руки». Если высокий, предлагают диету, и нередко это делают человеку с компульсивным перееданием, у которого диета и есть одна из причин его болезни. Булимия и атипичная анорексия при нормальном весе остаются невидимыми годами. Человек ходит от эндокринолога к гинекологу и от гинеколога к гастроэнтерологу, и каждый лечит свой кусок: цикл, волосы, желудок. А причина сидит в пищевом поведении.
Вот тут очень помог бы скрининг на РПП. Это короткий опросник, пара минут на приеме. Терапевт, эндокринолог, гинеколог, гастроэнтеролог могли бы задать эти вопросы каждому пациенту с подходящими жалобами. Времени он почти не отнимает, а польза огромная: мы бы гораздо реже упускали человека, который пришел с «нарушением цикла» или «выпадением волос» и ни слова не сказал о том, как он ест. Сейчас эту возможность мы теряем каждый день.
Второе — стационары. Специализированных отделений для лечения людей с РПП на всю страну единицы, и все в Москве. Что происходит с пациентом из другого региона? Если у него анорексия, низкий вес и высокий риск, он попадает либо в реанимацию обычной больницы, либо в психиатрическую. В реанимации его будут кормить парентерально, то есть спасут от физической угрозы, но без психотерапии. В психиатрической больнице с РПП, как правило, работать не умеют. На выходе человек с чуть набранным весом, и это легко принять за выздоровление. Но болезнь никуда не делась, а иногда становится глубже: пациента еще раз убедили, что с ним что-то случилось «против воли». И вес снова начинает стремительно падать, потому что голод остается единственным способом справляться с тревогой.
Поэтому моя главная мысль такая: помощь должна быть командной и должна начинаться рано. Психиатр, психолог, врач, который оценивает состояние тела, и специалист по питанию работают вместе, а входным билетом служит поведение, мысли и состояние человека, а не цифра на весах. И такие отделения должны быть не только в столице. Этот вопрос надо решать, потому что за ним стоят жизни, а не статистика.
И традиционный блиц!
Назовите главный миф о вашей работе.
Что я составляю меню и говорю, что можно, а что нельзя. На деле я чаще всего работаю с тем, что человек думает о себе, а потом уже о еде, тарелка тут вторична. Хороший план питания не спасает от человека, который его не может выполнить.
О чём в вашей сфере не принято говорить вслух?
О том, что на чужом стыде зарабатывают, а диета может запустить болезнь — ведь РПП это болезнь. Еще о том, что у профессии нет барьера входа: короткий курс, красивая картинка, и вот уже готов «эксперт», который ведет людей с булимией на марафон похудения.
Если бы вы могли изменить одну вещь в своей профессии, что бы это было?
Чтобы нельзя было за три недели выучиться и пойти работать с чужим питанием, чужой психикой и чужим телом. Нужна серьезная профессиональная база, и чтобы нутрициолог и психолог работали рядом, а не спорили, чья наука главнее.