У прототипа — должно быть грудь третьего размера, не меньше, но я догадываюсь об этом лишь по соразмерности пропорций, началам гипсовых округлостей, по ее крутому и волнующему градусу подъема.
Отливали бюст хорошо, но что-то пошло не так и на слепке божественного адски подкачал нос, а меня как раз завораживало то, что от него осталось. Бюст безупречен. Изящная кучерявая головка, волосы собраны одной линией кверху, тонкий абрис скул выдает явно греческие меры, слегка припухшие губы делают это лицо чрезвычайно живым. И весь гармонический образ обламывается на зияющей, уродливой впадине. Нос не просто отбит — он провалился вовнутрь, он упал куда-то глубоко в бездну. Источенный невидимой проказой, он оставил вместо себя кратер, темный и стыдливый, края вокруг впадины шершавые, как струп.
Этому покалеченному изваянию, этому изгою в мире изящных совершенств, я часто скармливал свое время, сидя подолгу в молчаливом сомнении. Не мраморной красавице Праксителя, а обломку, купленному за гроши, то ли на Сенной, то ли возле Храма Спаса на Крови в Питере, я поклонялся целыми днями! Да если бы только днями!!! Доходя почти до отупения, я глядел на каменную богиню, не имея возможности продолжать писать обещанный агентству роман, либо даже просто заняться обычными делами.
Заглянувший в гости хороший приятель, архитектор Андрей Белый понимающе кивнул, помолчал и цинично изрек:
— CaCO₃. Определенно, что-то венерическое в ней есть!
Андрей Белый был знатоком и тонким ценителем прекрасного.
«Неужто она мне нравится из-за дырки в носу?» — думал я, цепляясь глазом за гипсовую язву. Зачем я торчу без дела перед куском засохшего мела? Зачем я ее выбрал? Для чего мне этот дегенеративный дигидрат сульфата кальция? Чтобы внутри себя уязвить тягу к совершенству, увидеть в этом обломке намек на тленность? Или заметить в безобразии — святое? Мысль эта заставляла меня кривится и вздрагивать, как от кощунства. Святое — в проказе. Божественное — в уродстве. Ну не глупость ли вообще такое брать в голову? Признавая эту тему вполне достойной для будущего текста, я угрюмо ничего не писал. Ни строчки.
Иногда я приближался к Венере совсем близко. Честное слово, мне казалось, я слышал ее, с примесью фиалок и красного вина, девичье дыхание, слушал, но не шел до конца за этим наваждением. Не шел и чего-то ждал. Ждал и верил. Но в существование осадка гипса в холодной банке скульптора, где тот моет руки я не верил — Венера казалась нерукотворной! Часто я с ужасом видел прямо перед собой дрожащие, с обломанными ногтями, пальцы скульптора, и мне чудилось в комнате томящее присутствие натурщицы, слышались странные диалоги между Мастером и неизвестной красавицей, должно быть, любовницей.
Когда я приходил в себя, все в груди моей колотилось, я пил сердечные капли, руки мои тянулись к тому месту, где должен находиться нос. Нос не мой. Венеры Арлезианской. И я не прикасался, к нему, нет. Видит Бог. Лишь водил кончиками пальцев по воздуху над зияющей раной, ощущая странное в подушечках.
Странное я ощущал и думал. Думал о том, что нос у прекрасной девушки — провалился, как будто даже и не отбит был, а сам сгинул, втянулся от давления внутренней немощи, самоликвидировался от невыносимой тяжести жизни. Это была экзистенциальная пустота на месте того, чем вбирают мир, слышат цветы и ощущают запах любимого человека. Не нос, а дыра на теле искусства, как уже нечто лишнее в мире. Не нос — прореха на человечестве!... Что там, кстати, у Гоголя Николая Васильевича было про нос? Вот. Нашел: «Будь я без руки или без ноги — все бы это лучше; будь я без ушей — скверно, однако ж все сноснее; но без носа человек — черт знает что: птица не птица, гражданин не гражданин, — просто возьми да и вышвырни в окошко!»
Господи, какая чушь, какая птица, при чем здесь Гоголь, его нос и прорехи? А может, именно так оно и должно быть? Может, подлинная красота — в несимметричности. В изъянах, боли и диспропорции? А ещё в «принятии» (модное словечко от коуч-психологов) и «проработки» травмы? В том, чтобы, например, и богиня знала боль проказы? Нет, нет, наверняка, боль проказы это уже слишком. Но зайдите в соцсети, там много богинь… Вглядываясь в лицо гипсовой античной красавицы, в ее адской впадине я вижу не «минус нос», а «присутствие» чего-то невыразимо и недвусмысленно глубокого, страшного, сильно противоположного и в тоже время — принадлежащего красоте.
Иногда кажется: моя Венера, моя трижды Арлезианская, уж точно не святая. Не святая, «но-с» болезнью во искупление грехов человечества. Спросите вы, при чем здесь грехи человечества? Какое тебе дело до грехов человечества, когда от тебя ушла женщина, и нечем оплатить по счетам? Почему ты не думаешь о любви, о книге, о хлебе насущном в конце концов? Почему я знаю, что эта тридцатисантиметровая, размером со стандартную школьную линейку, Венера мне сейчас важнее и ближе всех сияющих, тысячу раз продуманных, и ещё что хуже — тысячу раз написанных — смыслов о прекрасном? Что мне Николай Васильевич с отчаянием придуманного майора Ковалева, потерявшего самое ценное — просто нос? Что нас сближает? Нас и нос? Ну, и вообще, где я и где Гоголь? «Но что страннее... это то, как авторы могут брать подобные сюжеты... Во-первых, пользы отечеству решительно никакой; во-вторых... тоже нет пользы». Здесь мы с Гоголем относительно пользы решительно сблизились сквозь века ! У меня нет денег и работы, нет времени на книгу, но заботит совсем иное: застывшая гипсовая голова, которая ничего на самом деле не утратила, выросла не из белого гипса, а появилась, такая вот, непостижимая для понимания — среди нищеты, стыда и грязи. Теперь моя Венера словно узнала тлен и об этом молчит в своей гипсовой холодной пустоте, в этой черной дыре, куда провалился нос, и там таится уже не тьма, а какой-то иной свет.