/ Нью-Йорк

Михаил Идов: Умопомрачительно единственный случай профессора Барабтарло

Ажиотаж вокруг публикации набоковской «Лауры и ее оригинала» и неудавшейся продажи подлинника на Christie's возник нешуточный. Масла в огонь подлила и неподражаемая манера поведения переводчика «Лауры» на русский Геннадия Барабтарло

GettyImages/Fotobank
GettyImages/Fotobank
+T -
Поделиться:

 

Я не знаю господина Барабтарло. Знаю только, что он преподает русскую литературу в университете Миссури, переводом занимается редко и, за одним известным мне исключением, переводит только Набокова. Но уже по его переводу «Пнина» становится понятно: нашелся лучший переводчик на русский язык, о котором Набоков мог мечтать. С тончайшим чувством набоковского слога, роскошным словарем и, главное, абсолютно несоветским мышлением. Дмитрий Набоков, сын писателя, был явно того же мнения: он сам выбрал Барабтарло на завидную роль переводчика «Лауры», первую главу из которой опубликовал наш журнал. И если в предисловии к юбилейному изданию «Пнина» переводчик слегка злоупотреблял каламбурами и аллитерациями в стиле любимого автора, то это смотрелось вполне невинно.

Впервые я встревожился (слегка), когда в книжном приложении к «Коммерсанту» появился «умопомрачительно единственный в истории литературы случай» — интервью Григория Дашевского с Барабтарло. По тексту было ясно, что переводчик позаимствовал у Набокова еще и подход к общению с прессой — затребовав вопросы и заготовив невыносимо пышные ответы заранее («В солоноватой Москве моей молодости...», «Если прозрачностью называть большую... доступность взгляду, то, конечно, домашний халат легче и шире распахивается, чем сюртук для визитов». По качеству все это напоминало не Набокова, а довлатовскую пародию на стиль мэтра в мерзком рассказе «Жизнь коротка»: «Полнолуние мятной таблетки... банановый изгиб полумесяца»). Переводчик также настаивал на публикации своих ответов в авторской орфографии; уступки «Коммерсанта», насколько я вижу, состояли в том, что ему дали написать «может быть» как «м.б.». Но появился прецедент. Через пару месяцев знакомая из одного издательства сообщила, что в своих письмах к ней Барабтарло употребил слово «ея».

Затем наступила кульминация. Переводчик дал интервью «Частному корреспонденту» — целиком в дореволюционной орфографии. «Русское правописаніе для меня такъ же естественно, какъ вашимъ читателямъ совѣтское», — заявил он. По ходу дела он также известил нас, что шедевр невозможно написать на «ремингтоне или макинтоше», а возможно только «десницею».

— Переводя «Лауру и ее оригинал», перевоплощались ли вы в автора? — спросил интервьюер Дмитрий Бавильский, хладнокровие которого очевидно даже в письменном виде.

— Помилуйте, я вѣдь не актеръ, — ответил Барабтарло. С ятем и ером.

Что происходит? Почему на месте профессора университета Миссури («губернского», по его выражению, — простите, не могу остановиться!) возник медиум, через которого вещает дух Сирина? Розыгрыш ли это или чисто набоковский случай растворения одной личности в другой, обожателя в кумире? Неужели Геннадий Барабтарло не понимает, что отчасти превратился в Чарльза Кинбота — назойливое квазисущество, встрявшее между текстом и читателем?

Я думаю, что прекрасно понимает, и все происходящее — часть любопытного и обдуманного розыгрыша. Никто всерьез не переходит на старую орфографию на шестидесятом году жизни. Сам Дашевский вполне убедительно защищает право Барабтарло на эксцентричное поведение: «Почему это нас бесит? Филистерство — это ведь не наши собственные вкусы и привычки... а наше иррациональное беспокойство при встрече с фриками».

Но у меня, кажется, есть на это ответ. И принадлежит он, как ни странно, самому Барабтарло. Вот что он сказал «Коммерсанту» не далее как три месяца назад: «В остальном... мире (как оно, впрочем, было и в России) имя переводчика набирается петитом и до него никому, кроме родных, нет дела, как нет никому дела до имени толмача на переговорах или посольского драгомана, и это совершенно естественно, и так и должно быть». А нам претит не эксцентричность, а внезапная «звездность» Барабтарло. И он прав: феномен переводчика-звезды, переводчика-гуру (достаточно вспомнить культ Риты Райт-Ковалевой и процитированную все тем же Довлатовым фразу по поводу ее переводов Воннегута о том, что «Курт сильно проигрывает в оригинале») может существовать только в очень закомплексованной и закрытой — иначе говоря, советской, — культуре. Барабтарло каждым жестом подчеркивает, что к таковой не принадлежит. Но с удовольствием играет по ее правилам.

Комментировать Всего 18 комментариев
смотрите, как сам Набоков разговаривал

Набоков - сноб невозможный!

Катя, он не "разговаривает" - он зачитывает приготовленные реплики. 

Но кaк рaз этa зaготовленность ответов нaстaрaживaет... Ведь это он выбрaл читaть по бумaжке..

Это я вижу. По-моему, когда человек на простой вопрос зачитывает с бумажки какой-то пафосно-вычурный ужас - я уж и не знаю, что сказать об этом прекрасном человеке.

какая-то просто плохо сыгранная пьеса а не диалог! Ничего живого.

Эту реплику поддерживают: Ира Зорькина

Прекрасная статья, а еще лучше видео.

А легко думаете быть снобом в Миссури?

 Еръ и ять сильно изменяют восприятие текста, он сразу становится выпуклым. Конечно нарочитый, но стиль. Мне понравилось. Интересно о процессе создания романа Набоковым как о возведении словесной конструкции из картонных карточек. А как Вам кажется, действительно писать можно только с карандашом в руке?

С карандашом в руке я бы даже этого поста не закончил. Стыдно признаться, но без клавиатуры я совершенно беспомощен.

Было бы занятно, если бы вышло новое издание переводов Барабтарло в старой орфографии. Не найдется достаточно эксцентричного издателя?

Боюсь, не найдется достаточно эксцентричного читателя.. :)

Я вот совсем не знаю причин по которым от ятя и ера отошли. Может Барабтарло в чем то прав и русский многое потерял с уходом этих букв?

Нет, вообще-то я за модернизацию. Мне бы например очень хотелось чтобы не было двусмысленного написания двойного 'нн'. Вот я его совсем не чувствую...

 Кажется, все писатели XIX в. отметились в паре язвительных слов в адрес жуткой зубрежки правописания ять, которой мучались несчастные ученики...Приходилось заучивать целый список слов, а разницы в произношении на тот период уже не существовало 

Советское поколение читателей было избаловано хорошим литературным переводом - можно даже говорить о существовании сложившейся советской школы, где было больше основательности, аккуратности (если сравнивать с нынешней) и главное - примат автора над языком. То есть автор важнее языка в переводе. Считалось, что человек, который переводит какую-то книгу, должен, в первую очередь, чувствовать автора, который за этой книгой стоит. И в этом смысле Барабтарло абсолютно прав, выбрав подобую линию поведения. И если его при этом иногда заносит - это всего лишь повод лишний раз улыбнуться.. и не более того

Но он-то сам в  интервью с "Коммерсантом" над "советской школой" как раз довольно злобно издевается. Мне кажется, это все-таки подростковый выпад, а не поведение настоящего эксцентрика.

На мой взгляд, он отмечает громоздкость и необычность этой системы, в то же время подчеркивая что "советские писатели-хлеборезы... правда обычно уступали переводчикам в отношении нравственности, таланта, и общей культуры". Как видите, в последнем он им не отказывает..

Что-то скоморошье в нем, безусловно, есть. В то время как к Вуди Аллену, например, я бы это слово никогда не применила, в роли эксцентрика он гораздо органичнее

дело

По мне, будь каким–угодно эксцентриком, снобом, имей ногти длинной 25 см, 100 тростей, будь хоть нацистом,  нимфоманом,  некрофилом – браво!  – если это способствует ДЕЛУ и приведет к художественному результату. Тогда сам художник является еще и персонажем... а почему нет? Набокову важно, чтобы каждое ОПУБЛИКОВАНОЕ слово его было его, набоковским, словом, т.е. тщательно выверенным и стилистически отточенным словом.

Эта история с легкой руки Михаила Идова уже добралась до "Нью–Йоркера": http://www.newyorker.com/online/blogs/books/2009/12/the-mad-professor.html