СЕсли бы вы снимали «Жить» сейчас, после «протестной зимы», приговора Pussy Riot* и всего, что за ним последовало, вы бы сняли фильм по-другому?

Для меня это никак не связано. То есть на мне бы это точно никак не отразилось, потому что я рассказывал историю про страну. Историю достаточно вневременную. К тому же в тот момент, когда я снимал фильм, мне вообще не хотелось касаться никаких событий, происходящих в стране. Потому что общечеловеческие истории важнее. В силу того, что они вечны. А то, что происходит сейчас, пройдет и забудется.

С чего начался для вас фильм?

С воспоминания из детства. Когда мне было двенадцать лет, я увидел, как мать одновременно потеряла двух своих детей. И я на нее смотрел и пытался понять, как ей теперь жить дальше. Это был первый росток.

СПрактически все, что вы когда-либо делали, носит автобиографический характер — и в театре, и в кино. Насколько осознанно это у вас происходит?

По-другому у меня не получается, иначе все будет высосано из пальца. Чтобы получить хороший результат, нужно если не прожить, то по крайней мере как-то почувствовать то, о чем ты снимаешь. Чтобы происходящее на экране выглядело достоверным. Личного опыта как такового в моих фильмах нет, но определенное родство, вне сомнений, присутствует. Нужно, чтобы история цепляла так, что невозможно жить дальше, не рассказав ее.

СКак вы работали над сценарием?

Последнее время я работаю очень странно. Сажусь и жду, пока герои начнут сами в моей голове что-то делать, а мне лишь придется это фиксировать. Рабочие фрагменты сценария, пока он еще не готов, я иногда показываю Яне Трояновой** (жена режиссера, исполнительница главных ролей во всех фильмах Сигарева. — Прим. ред.), а иногда не показываю вообще никому — до написания самой последней точки. «Жить» читало всего несколько человек. Если мне предлагают внести комментарии в текст, я ничего обычно не меняю. Потому что показываю обычно текст на той стадии, когда для себя все уже решил. Иногда правки вносятся уже в процессе съемок. Как, например, в «Волчке». Мы там даже переснимали несколько эпизодов — с одобрения продюсера фильма Романа Борисевича. А здесь я уже ничего не менял. Единственное, еще перед съемками, я переписал одну сцену в «Жить», мы ее сняли, но в финальный монтаж она не вошла. Она была лишняя, выбивалась из общего повествования.

СТо, что фильм получился таким физиологичным, как-то связано с тем, что вы учились на биолога и химика?

Никак не связано. Я там учился, потому что мне вообще негде было учиться. Но и в Москву я не мог поехать: попросту не было денег. Поступил я на этот факультет совершенно случайно, потому что меня выгнали из общаги в Перми, куда я приехал поступать на медицинский. Возвращаясь домой, я спросил у кого-то в Нижнем Тагиле, какой у них тут есть институт в городе. И просто пришел и поступил на химико-биологический факультет. Но никакой роли в моей жизни это не сыграло.

СВы показывали «Жить» в основном конкурсе Роттердамского кинофестиваля. Насколько фильм понятен зрителю, который находится вне нашего контекста?

Разумеется, он менее понятен, чем российскому зрителю. Все-таки они другие. Они холодные, у них нет такого запаса эмоций, как у нас. Поэтому они там, например, смеются над стаканом водки на поминках. Что для меня, конечно, странно. Хотелось бы, конечно, чтобы иностранцы понимали мое кино, но в целом это не самое важное для меня. Я просто знаю, что так, как наши зрители, они не поймут никогда. Когда в Лондоне ставили спектакль по моей пьесе «Пластилин», ее перед этим специально адаптировали. В итоге они ставили историю про себя, про англичан. Мне кажется, это правильно. Про валенки, медведей и балалайки ставить точно не нужно. Потому что это все дурной вкус. А вот ставить про себя — это правильно.

СВ театре вы не хотите что-нибудь как режиссер поставить?

Есть идея поставить в «Табакерке» «Вия». Мне очень нравится это произведение. Именно в «Табакерке» хочу ставить, потому что там правильные актеры. И площадка у них идеальная для этого спектакля. Если ставить на небольшой сцене, можно поиграть со зрителем.

СТроянова** будет участвовать?

Это будет одним из моих условий. Хочу, чтобы она сыграла Панночку. Ну, не Фому же.

СВы где-то упомянули, что вашим следующим фильмом будет комедия. Откуда такая смена траектории?

Пока толком не о чем говорить. Будет смена жанра, но мое отношение к миру останется на месте.

СТо есть тяжесть останется?

Определенно. Но все, что было тяжелым, мы перевернем, превратим в нечто очень легкое. Ведь у той же смерти есть нелепые моменты. Короче, должна в итоге получиться черная комедия. Думаю, она будет достаточно циничной — такой русский «Южный парк». Я еще только придумываю, о чем там может пойти речь.

СТо есть в Екатеринбург из Москвы вы сейчас отправляетесь, чтобы запереться в рабочем кабинете?

Через какое-то время — да. Уже пора. Кино в прокате поддержим, и пора домой возвращаться. Обычно со мной происходит переключение, когда сажусь за рабочий стол и начинаю писать. Спектакль, получается, будет позже, он может подождать.

СТо, что вы до сих пор не переехали из Екатеринбурга в Москву, для вас принципиально?

Раньше — нет, а сейчас уже, наверное, да. Принципиально. Потому что все об этом спрашивают. На самом деле в Москве полноценно заниматься творчеством довольно сложно. Творчество ведь предполагает некоторое количество безделья. Ты должен ничего не делать и сконцентрироваться на себе. А если жить в Москве, то придется крутиться, потому что тут совершенно другой ритм.

СВаш новый фильм уже кто-нибудь продюсирует?

В этот раз я хотел бы спродюсировать все самостоятельно.

СПочему?

Не очень удобная для продюсеров история. Могут всех пересажать. А так я, если что, один сяду. Там ведь будет сатира на сегодняшнее общество. Общество потребления. Я сейчас не могу сказать, что там именно будет, живой процесс. Может быть, история будет как-то еще с политикой связана.

СА вы же сказали, что вам не очень важно то, что сейчас в стране происходит?

Нет, вообще-то мне это важно, просто это не предмет искусства. Происходящее имеет большее отношение к публицистике, чем к искусству. Оно может иметь отношение к искусству, только если перерастет во что-то большее. Сейчас же это жалкие поползновения.

СНу а как же «Зима, уходи!» студентов Разбежкиной?

Это все тоже публицистика.

СА что насчет Pussy Riot*?

А вот это просто глупость, к искусству не имеющая никакого отношения. Вот в чем смысл этой акции?

СОна была сделана в помощь протестующим людям.

Это же была чистой воды PR-акция. И она у них получилась. Про них теперь узнал весь мир. Теперь они могут зарабатывать на этом деньги.

СПочему вы так думаете?

Разве вы не знаете, кто такой Верзилов***? Это подонок, который все делает только ради пиара. Человек, который ради пиара готов на все, даже на предательство. Сколько раз он подставлял «Войну». Кураев**** в одном из интервью вообще сказал, что эта акция была инициативой Суркова. И в этом есть доля правды, поскольку их акция снивелировала протест. Их бездарная акция теперь напрямую ассоциируется с протестом и оппозицией. Своими действиями они оказали всем медвежью услугу. Но срок им, конечно, дали несоразмерный их поступкам. Ведут они себя как дети, а наказывают их по-взрослому. На одну глупость государство отреагировало другой. Никто в этой ситуации не выиграл — все проиграли.

СИ какие из этого всего можно сделать выводы?

Какие тут выводы можно сделать? Дурацкая история. Что касается нашей церкви, то про нее я понял все гораздо раньше. Что это корпорация, в которой работает не так уж много порядочных людей. Я уже где-то это говорил, и повторю еще раз: попам нужно проводить переаттестацию. Не такую, как полицейским, формальную, а самую настоящую. Чтобы в церкви остались только те люди, которые по-настоящему чувствуют чужую боль и способны бескорыстно помогать окружающим. Вести людей к Богу. Я сейчас не про всех говорю, но там много людей, которые там не должны находиться.

СКогда вы это поняли?

Когда у меня умер отец. А он у меня был некрещеным. Мы попытались его отпеть, а нам отказали. Сказали, что нам сперва нужно в течение года читать определенные молитвы. Моя мать читала их год, а потом пришла к нашему митрополиту Свердловской области, который в итоге отказался брать на себя ответственность отпеть некрещеного. После этой истории моя мать ушла из церкви. Теперь она состоит в секте. Неопасной, хотелось бы заметить. К чему я это рассказываю: задача церкви — приводить к себе людей. На практике же получается, что они занимаются их отторжением. Выражают его они своим образом жизни, равнодушием и поступками. Но, опять же, не все. Вот у меня, например, есть в Екатеринбурге знакомый батюшка — отличный просто человек, который тайно отпел моего отца. Он сказал, что возьмет на себя такую ответственность. И отпел. Да, тайно, но в церкви и с моей мамой. Попросил, правда, никому в городе не рассказывать. Потому что его за это могут там наказать. А то, что его Бог не накажет, — он это знает точно.

СКак вы думаете, что теперь будет дальше?

Самое страшное, что сейчас произошло, — это раскол и дробление общества. Это всегда очень опасно. Честно говоря, такого раскола общества я не видел в своей жизни ни разу. Даже в 90-е годы, когда я уже что-то соображал, ничего подобного не происходило. А сейчас есть. И виноват в этом только Путин. Ведь задача правителя — общество, наоборот, сплотить. В этом его самая главная вина из всего того, что он сделал. Если вдруг это выльется во что-то нехорошее, ответственность будет целиком на нем.

СЕсли вы помните, когда он пришел к власти, уже была разобщенность.

Так это случилось за весь период его правления, то есть за двенадцать лет. Трещина пошла еще в начале нулевых, а сейчас уже дошла до состояния бездны.

СКак по-вашему, в провинции это так же ярко проявляется?

В Екатеринбурге, например, этого гораздо меньше.

СВозможно, раскол только в Москве произошел?

Раскол определенно произошел во всей России. Но в Москве это, конечно, ярче выражено. Но и людей здесь больше живет. Ведь все всегда начиналось с Москвы.С