Мо Янь: Большая грудь, широкий зад

Китайский писатель Мо Янь, получивший в прошлом году Нобелевскую премию по литературе за роман «Страна вина», главным своим произведением тем не менее считает книгу «Большая грудь, широкий зад», русский перевод которой недавно вышел в издательстве «Амфора». «Сноб» публикует отрывок

+T -
Поделиться:
Иллюстрация: Getty Images/Fotobank
Иллюстрация: Getty Images/Fotobank

Перевод с китайского: Игорь Егоров

Утром пятого дня пятого лунного месяца тысяча девятьсот тридцать девятого года в Далане, самой большой деревне северо-восточного уезда Гаоми, Шангуань Люй, не обращая внимания на свистевшие в воздухе пули и доносившийся издалека оглушающий грохот разрывов артиллерийских снарядов, входила вместе со своим заклятым врагом тетушкой Сунь в ворота своего дома, чтобы принять тяжелые роды у своей невестки Шангуань Лу. Именно в этот момент японские конники в поле у моста топтали копытами трупы партизан.

Трое мужчин во дворе — ее муж Шангуань Фулу, сын Шангуань Шоуси, а также оставшийся у них ветеринар Фань Сань (он гордо держал стеклянный флакончик с зеленоватой маслянистой жидкостью) — стояли так же, как и до ее ухода за тетушкой Сунь. К ним присоединился рыжий пастор Мюррей. В просторном китайском халате из черного сукна, с тяжелым бронзовым распятием на груди, он стоял у окна Шангуань Лу и, задрав голову к солнцу, на чистом дунбэйском диалекте, на каком говорят в Гаоми, громко читал молитву:

— Всевышний Господь наш Иисус Христос! Господи Боже, благослови и сохрани верного раба Твоего и друзей моих в этот час страданий и бедствий, коснись святой рукой Твоей глав наших, даруй нам силу и мужество, да родят младенцев жены их, да дадут козы много молока, да принесут куры много яиц, да ослепит пелена мрака глаза лихих людей, да не вылетят пули их, да занесут их не туда лошади их, да сгинут они в болотах и топях… Господи, ниспошли всевозможные наказания на главу мою, дозволь принять беды и страдания всякой живой души…

Остальные стояли, молча и торжественно внимая его молитве. По выражению лиц было видно, что они тронуты до глубины души.

Подошедшая тетушка Сунь с холодной усмешкой отпихнула Мюррея в сторону. Пастор пошатнулся, удивленно уставившись на нее, завершил свою пространную молитву торопливым «Аминь!» и осенил себя крестным знамением.

Отливающие серебром волосы тетушки Сунь были гладко зачесаны, собраны на затылке в плотный, ровный пучок и закреплены блестящей серебряной шпилькой, а по бокам заколоты палочками из полыни. Она была в белой накрахмаленной кофте с косыми полами, под одной из боковых застежек, почти под мышкой, виднелся белый носовой платок. Черные штаны, подвязанные ремешками чуть выше лодыжек, туфли с белой подошвой, бирюзовым верхом и вышитыми на нем черными цветами.

От нее веяло свежестью и ароматом гледичии. Выступающие скулы, нос с горбинкой, тонкая линия губ, глубоко посаженные глаза, излучающие мягкий свет. Вся она была словно не от мира сего и составляла резкий контраст с мощной и неуклюжей Шангуань Люй.

Взяв из рук Фань Саня флакончик с зеленой жидкостью, урожденная Люй подошла к тетушке Сунь и негромко спросила:

— Тут вот, почтенная тетушка, у Фань Саня снадобье для вспоможения при родах, не хочешь ли его использовать?

— Послушай, Шангуань! — от вежливого взгляда явно недовольной тетушки Сунь повеяло холодком, потом она обвела глазами стоявших во дворе мужчин. — Ты меня пригласила роды принимать или Фань Саня?

— Не сердись, почтенная! Как говорится, тот, кто при смерти, ищет врача, где только может; у кого молоко в груди, та и мать, — смиренно проговорила Люй, хотя было видно, что дается ей это с трудом. — Конечно тебя. Кабы был другой выход, разве я осмелилась бы потревожить тебя!

— Так ты не станешь больше говорить, что я у тебя курицу украла? — как бы мимоходом бросила тетушка Сунь и продолжала: — Ежели хочешь, чтобы я роды принимала, пусть никто больше не суется!

— Как скажешь.

Тетушка Сунь сняла обернутую вокруг пояса полоску красной материи и привязала к ставню. Затем легкой походкой направилась в комнату, но, дойдя до двери, обернулась к урожденной Люй:

— Следуй за мной, Шангуань.

Фань Сань подбежал к окну, схватил оставленный Шангуань Люй зеленый флакончик, запихнул в сумку и, даже не попрощавшись с отцом и сыном Шангуань, вылетел за ворота.

— Аминь! — произнес пастор Мюррей, перекрестился и дружески кивнул Шангуаням.

В комнате громко вскрикнула тетушка Сунь и послышались хриплые вопли роженицы. Шангуань Шоуси закрыл уши руками и осел на землю. Его отец заходил по двору кругами, держа руки за спиной. Ступал он торопливо, низко опустив голову, будто искал потерянное.

Пастор Мюррей устремил взгляд в полную облаков небесную синеву и снова принялся негромко читать молитву.

Запустив руку в родовые пути, тетушка Сунь высвободила ножку ребенка. Роженица вскрикнула и потеряла сознание. Тетушка вдула ей в ноздри щепотку какого-то желтого порошка, потом взялась обеими руками за маленькие ножки и стала спокойно ждать. Шангуань Лу застонала и очнулась. Она несколько раз чихнула и резко дернулась всем телом, вся выгнулась, а потом тяжело рухнула обратно. Тут тетушка Сунь и вытащила ребенка. Плоская и вытянутая головка отделилась от тела матери со звонким хлопком, с каким вылетает из орудия снаряд. Белую кофту тетушки Сунь забрызгало кровью.

На руках у нее лежал синюшный младенец — девочка.

Ударив себя в грудь, Шангуань Люй затряслась в беззвучных горьких рыданиях.

— Не реви! — рыкнула на нее тетушка Сунь. — Там, в животе, еще один!

Живот роженицы сотрясался в страшных конвульсиях, хлынула кровь, и вместе с кровью, как рыбка, выскользнул ребенок с мягкими рыжими волосками на голове.

Глянув на него и заметив между ног крохотную штучку, похожую на гусеницу шелкопряда, урожденная Люй шлепнулась перед каном на колени.

— Жалость какая, и этот неживой, — с расстановкой произнесла тетушка Сунь.

У Люй все поплыло перед глазами, и она стукнулась лбом о край кана. Опершись на него, она с трудом поднялась и, глянув на посеревшую, как пыль, невестку, с горестным стоном вышла из дома.

Во дворе висела пелена смерти. Ее сын застыл на коленях, уткнувшись окровавленным обрубком шеи в землю, вокруг маленькими извилистыми ручейками растекалась кровь, а перед телом стояла его голова с застывшим выражением страха на лице. Муж лежал, уткнувшись зубами в плитки дорожки. Одна рука под животом, другая вытянута вперед. Из зияющей на затылке раны — длинной и широкой — на дорожку выплеснулось что-то бело-красное. Пастор Мюррей, стоя на коленях и обхватив грудь руками, безостановочно бубнил что-то на непонятном языке. Два больших жеребца под седлами щипали стебли гаоляна, что подпирали запасы арахиса. Один из японцев в форме цвета хаки вытирал платком меч, другой рубанул мечом по стеблям гаоляна, и вся тысяча цзиней  арахиса, заготовленного семьей Шангуань еще в прошлом году, чтобы выгодно продать этим летом, с шелестом рассыпалась по земле. Жеребцы склонили головы и стали с хрустом уминать орешки, весело помахивая роскошными хвостами.

И тут земля ушла из-под ног Шангуань Люй. Она хотела рвануться вперед — спасать сына и мужа, но рухнула навзничь всем своим грузным телом, как обрушившаяся стена.

Обойдя тело Люй, тетушка Сунь уверенным шагом направилась к воротам. Японец с широко посаженными глазами и клочковатыми бровями — тот, что протирал меч, — отбросил платок и встал у нее на пути. Подняв сверкающий меч, он нацелил его ей в грудь и выкрикнул что-то непонятное, но явно оскорбительное. Тетушка Сунь спокойно смотрела на него, чуть ли не с издевательской улыбочкой на лице. Она отступила на шаг, но японец тут же шагнул вперед. Она отступила еще на пару шагов, но солдат не отставал. Сверкающее острие меча так же было направлено ей в грудь. Уступи такому цунь, так отхватит и целый чи, и тетушка Сунь, подняв руку, отвела меч в сторону, а потом в воздух взлетела ее маленькая ножка и до невозможности изящным движением ударила японца по руке. Меч упал на землю. Тетушка подалась всем телом вперед и закатила солдату оплеуху. Тот взвыл и схватился за лицо. К ней бросился другой японец. Он взмахнул мечом, целясь тетушке в голову, но она легко увернулась, железной хваткой вцепилась ему в запястье и тряхнула так, что и он выронил меч. Получил он и затрещину. Удар казался несильным, но физиономия у него тут же распухла.

Даже не повернув в его сторону головы, тетушка Сунь зашагала к воротам. Один из японцев схватился за карабин — грянул выстрел. Она словно вытянулась вверх и упала в воротах, ведущих во двор семьи Шангуань.

Около полудня во двор ввалилась целая толпа японских солдат. Кавалеристы нашли в сарае корзину, собрали в нее арахис и вынесли в проулок кормить своих измотанных лошадей. Двое солдат увели пастора Мюррея. В комнату Шангуань Лу вслед за командиром японцев вошел военный врач в очках с золотой оправой на белой переносице. Нахмурившись, он открыл саквояж, надел резиновые перчатки и ножом, отливающим холодным блеском, перерезал младенцам пуповины. Потом поднял мальчика за ноги вниз головой и шлепал его по спине до тех пор, пока тот не разразился хриплым ревом, как больной кот. Положив его, взялся за девочку и хлопал ее таким же образом, пока она тоже не ожила. Затем смазал обоим пупки йодом и перебинтовал белоснежной марлей. В завершение всего он сделал Шангуань Лу пару кровоостанавливаю-щих уколов. Все время, пока он помогал матери и новорожденным, его снимал и так и сяк японский военный корреспондент. Через месяц эти снимки были опубликованы в японских газетах как подтверждение дружественных отношений между Японией и Китаем.

Комментировать Всего 5 комментариев

Знакомый китаец недавно рассказывал, что когда Мо Янь получил Нобелевскую, в КНР его - знатного диссидента - еще больше стали читать «под одеялом».

Касаемо, отрывка выше. Спасибо Игорю Егорову за перевод, а «Снобу» - за трансляцию. Любовь автора к брутальному натурализму описания чувствуется даже в этом малом эпизоде. Умилило сочетание: «пастор Мюррей», «молитва», «дунбэйский диалект». Под последним, так понимаю, подразумевается северо-восточный «путунхуа», который считается самым чистым и общегосударственным. Только не понятно – откуда он у рыжего «заморского черта» Мюррея, который еще и католик.

При том, что с христианством Китай никогда толком не дружил. Разве что, в нашем Харбине времен КВЖД и также довоенном Шанхае – последнем оплоте всего инородного в предкоммунистической Поднебесной. Туда через шанхайский порт ирландский миссионер (?!), наверное и попал, узнав о войне с Японией (беспроигрышная тема для сюжетов в КНР) и возжелав спасти китайские языческие души. Эти конфессиональные вкрапления в сюжет добавляют автору маргинальности.

Помня, что уже более 60 лет в КНР не разрешаются христианские проповеди, запрещена подготовка священнослужителей, а приезд сторонних для служб по большим праздникам в посольских церквушках – гора оформлений и проверок.

Если не ошибаюсь, последний православный китаец-батюшка ушел в мир иной почти 15 лет назад в Харбине, где остались после него ученики, тайно проводящие имитацию службы в умирающем «покровском храме» (на фото). Лет 5 назад был там на Пасхе. Наверное, однажды расскажу и покажу.

   

Спасибо редакции за отрывок и за открытие (для меня) интересного автора. 

Единственное замечание - все-таки стоит упоминать имя переводчика, от его титанического труда зависит очень много (видела, что Тимур Седов это сделал. Ему большое спасибо !)  

Эту реплику поддерживают: Елизавета Титанян

Кристине - по секрету

Сразу под иллюстрацией - имя переводчика )

Эту реплику поддерживают: Christina Brandes-Barbier de Boymont

Тимуру от Кристины ибн Балдаваси )

Спасибо! Я, такая вся в порыве восторга, )))) не увидела очевидного.

Пардон десять раз от меня редакции за замечание.

Эту реплику поддерживают: Тимур Седов

Вот так всегда - никакой определённости, сплошное манихейство...