Виктор Ерофеев   /  Владислав Иноземцев   /  Александр Баунов   /  Александр Невзоров   /  Андрей Курпатов   /  Михаил Зыгарь   /  Дмитрий Глуховский   /  Ксения Собчак   /  Станислав Белковский   /  Константин Зарубин   /  Валерий Панюшкин   /  Николай Усков   /  Ксения Туркова   /  Артем Рондарев   /  Архив колумнистов  /  Все

Наши колумнисты

Николай Усков

Николай Усков: Екатерина Великая. Первая русская революция

Долгое царствование Екатерины II — единственный в русской истории период преобразований и побед, про который нельзя сказать «лес рубят, щепки летят». Население страны возросло вдвое. При этом в России практически отсутствовала цензура, были запрещены пытки, созданы выборные органы сословного самоуправления. «Твердая рука», которая якобы так нужна русскому народу, в этот раз совершенно не пригодилась. Что не так?Это последняя часть трилогии о российской власти. Предыдущие были посвящены Новгородской республике и староверию. Царствование Екатерины непросто замолчать, но официальная историография и даже массовая психология императрицу не особенно жаловали. Фактически ее правление воспринимали как опасный зигзаг. Я же считаю его первой русской революцией

+T -
Поделиться:
Виргилиус Эриксен «Портрет Екатерины II перед зеркалом», 1762-1764 годы
Виргилиус Эриксен «Портрет Екатерины II перед зеркалом», 1762-1764 годы

Екатерина Великая правила Российской империей дольше всех — 34 года*, хотя не имела никаких прав на престол. Современники называли события 1762 года «революцией», так о них, например, пишет участница заговора и подруга Екатерины, княгиня Дашкова. В результате этой «революции» власть над 18-миллионным русским народом перешла к принцессе Софье Августе Фредерике фон Анхальт-Цербст, а ее муж, внук Петра Великого, был убит. 34 года отечественной истории — это почти половина советского периода — невозможно игнорировать, поэтому Екатерина всегда занимала в массовом историческом сознании существенное место. Впрочем, отношение к ней было неоднозначным. Немецкая кровь, убийство мужа, многочисленные романы, вольтерьянство — все это мешало восторгаться императрицей самозабвенно, cо всей патриотической дурью. Эту неловкость прекрасно передал Пушкин в одном незаконченном стихотворении:

Старушка милая жила
Приятно и немного блудно,
Вольтеру первый друг была,
Наказ писала, флоты жгла,
И умерла, садясь на судно.

Екатерина, действительно, лишена аскетического героизма Петра Великого — он-то по расхожей легенде умер, простудившись при спасении простых моряков из ледяной воды. На самом деле никого царь не спасал, а просто давно страдал от совершенно негероической уремии, усугубленной алкоголизмом. Петр уходил из жизни долго и мучительно. По свидетельству современников, он кричал несколько дней подряд так громко, что шарахались даже прохожие на улице. На этом фоне обычная для интеллектуала смерть от инсульта, пусть и в нужнике, выглядит скорее подарком судьбы, которая неизменно была благосклонна к Екатерине, не подвела ее и в последнюю минуту. Стульчаком императрице, как говорят, служил трон польских королей, что несколько компенсирует неэлегантность ситуации, хотя, признаться, звучит маловероятно. Обнаруженная слугами Екатерина так и не пришла в сознание. Она скончалась через 36 часов, лежа на матрасе, который расстелили на полу ее спальни.

Главный водевиль нашей истории

Личная жизнь Петра Великого подверглась не меньшей мифологической цензуре, чем его кончина. В общественном сознании император оставался верен своей боевой подруге — «Катеринушке» и отвлекался от ее обильных прелестей лишь ради государственных дел большой важности. Среди этих дел, впрочем, случалось немало юных созданий, не исключено даже, что не все они были женского пола. Однако то, что дозволялось мужчине, не прощали женщине. Екатерина Великая давно стала героиней главного водевиля русской истории, хотя каталог ее амурных увлечений никак не больше петровского. На фоне же сериала «Секс в большом городе» жизнь Екатерины вообще выглядит весьма целомудренно. Для женщины ее внешности, ума и положения шесть значительных романов за всю жизнь — ничего особенного и по меркам галантного века, и по меркам нашего времени. Да, ее последняя страсть к юному Платону Зубову — когда они познакомились, ему было 22 года, а ей 60, — вызывала немало упреков у современников и историков. То, что прощали престарелым мужчинам, совершенно не собирались спускать пожилой женщине. Однако Екатерина, несмотря на все толки, кажется, сохраняла отменное здравомыслие. Как-то она сидела в Царскосельском парке с подругой, камер-юнгферой Перекусихиной. Мимо прошел мужчина, пренебрежительно взглянул на двух пожилых дам и даже не приподнял шляпы. В грузной особе с чепцом на голове, вероятно, трудно было узнать парадный портрет государыни. Перекусихина была возмущена, а Екатерина заметила: «Ну, что ты хочешь, Марья Савишна! С нами не приключилось бы этого двадцать лет тому назад; устарели мы с тобой — сами и виноваты».

Знаменитый фаворит Екатерины — светлейший князь Григорий Потемкин — едва ли когда-нибудь вернет себе серьезное отношение обывателей. Быть может, самый выдающийся администратор в истории России навеки останется лишь эксцентричным баловнем судьбы, ролевой моделью для всех стриптизеров, официантов и массажистов из Нахопетовки. А ведь к 1774 году 35-летний Потемкин уже был генерал-поручиком, камергером и кавалером Святого Георгия 3-й степени, то есть сделал и без того блестящую карьеру, когда начался их роман с Екатериной. Любопытная деталь: Потемкин, кажется, единственный герой-любовник в новой истории, обремененный знанием древнегреческого языка.

Тот, кто полагает, что в покоях императрицы разворачивались оргии, конечно, ошибается. При абсолютно официальном статусе фаворита, личная жизнь императрицы была весьма жестко регламентирована представлениями о приличиях, которые покажутся нам смехотворными. Например, неловкость могли вызвать забытые князем Потемкиным платок или табакерка, да шумный восторг собачки, учуявшей при прислуге запах любимого хозяина в постели. Впрочем, императрица с удовольствием замечает: «Все на свете и даже собака тебя утверждают в сердце и уме моем». Екатерина избегала навещать светлейшего, когда в его покоях находились другие люди: «Я было пошла к тебе, но нашла столь много людей и офицеры в проходах, что возвратилась». Государыню мог смутить даже личный слуга князя: «Я приходила в осьмом часу (утра. — Н. У.), но нашла вашего камердинера, с стаканом против двери стоящего». Или вот еще: «Я к вам прийти не могла по обыкновению, ибо границы наши разделены шатающимися всякого рода животиною». Вероятно, сексом или просто близостью иногда приходилось пренебречь вовсе, утешаясь лишь приятными воспоминаниями: «Я пишу из Эрмитажа. Здесь неловко, Гришенька, к тебе приходить по утрам. Здравствуй, миленький издали и на бумаге, а не вблизи, как водилось в Царском селе». Перед нами вполне обычная жизнь людей, которые не хотели давать пищу пересудам, унижающим их чувства и высокое достоинство.

Впрочем, народная фантазия подчас превращала водевиль «Екатерина и ее любовники» в софт-порно с участием представителей сферы услуг. Первый «печник» нашей мифологии, появившийся задолго до пасторали «Ленин и печник», — якобы жертва харассмента любвеобильной царицы. Все это, конечно, вымысел, как и россказни об испытаниях мужественности, которые будто бы проводили фрейлины государыни с кандидатами на ее ложе. Переписка с близкими друзьями — бароном Гриммом и князем Потемкиным — свидетельствует скорее об искренних чувствах императрицы. Даже к непродолжительным связям она относилась очень серьезно и трепетно, а к себе — с неизменной самоиронией. С годами в чувствах Екатерины закономерно сквозило больше материнского, чем просто женского. Скоропостижная смерть молодого Ланского вызвала у нее тяжелую депрессию: «Я погружена в самую мучительную скорбь, моего счастья не стало…» — признается Екатерина барону Гримму 2 июля 1784 года. «Я надеялась, что он будет опорой моей старости… Это был юноша, которого я воспитывала», — продолжает она в письме от 7 июля 1784 года.

Дмитрий Левицкий «Портрет Александра Ланского», 1782 год
Дмитрий Левицкий «Портрет Александра Ланского», 1782 год

Кандидат исторических наук Ольга Елисеева замечает: «Ничего скандального, кроме самого факта существования у Екатерины фаворитов, частная жизнь монархини не содержала. Если бы не обертка из пикантных анекдотов, она и вовсе показалось бы скучной благодаря своей размеренности». Большинство этих анекдотов восходят к одному источнику — памфлету французского наблюдателя Шарля Массона, который находился на русской службе в 80–90-е годы XVIII века. Исследователи усматривают в его «Секретных записках о России» как след нанесенных ему частных обид, так и отзвуки антирусских настроений, характерных для правящих кругов Франции, традиционной союзницы Турции. Сегодня мы бы назвали памфлет Массона эпизодом «информационной войны». Другому французу Екатерина как-то призналась: «Да, вы не хотите, чтобы я выгнала из моего соседства ваших детей-турок. Нечего сказать, хороши ваши питомцы, они делают вам честь. Что, если бы вы имели в Пьемонте или Испании таких соседей, которые ежегодно заносили бы к вам чуму и голод, истребляли бы и забирали бы у вас в плен по 20 000 человек в год, а я взяла бы их под свое покровительство? Что бы вы тогда сказали? О, как бы вы стали тогда упрекать меня в варварстве!» Массон пока что упрекал ее в разврате: «Екатерина, старуха Екатерина», возмущается он, устраивала оргии, «пока ее армии били турок, сражались со шведами и опустошали несчастную Польшу». Как видим, француз педантично перечислил всех традиционных союзников Франции в Европе.

Опасная императрица

Советская историография добавила Екатерине своих классовых тумаков. Она стала и «жестокой крепостницей», и деспотом, хотя на фоне ее романовских родственников едва ли заслуживала столь сильных эпитетов. Советские историки полюбили цитировать Пушкина, который как-то назвал Екатерину «Тартюфом в юбке и короне», дескать матушка произносила много либеральных сентенций, оказавшихся враньем и лицемерием. Дошло даже до того, что «великим» в нашей истории позволили остаться только Петру. Екатерину же подчеркнуто именовали не «Великой», а «Второй». Несомненные победы императрицы, доставившие России Крым, Новороссию, Польшу и часть Закавказья, были во многом узурпированы ее военачальниками — Суворовым, Румянцевым, Ушаковым, Кутузовым, которые в борьбе за национальные интересы якобы героически преодолевали козни двора.

В довершении всего неожиданный конфуз ожидал Екатерину в постсоветские времена, когда с нелегкой руки группы «Любэ» ей почему-то приписали продажу Аляски, к которой она, разумеется не имела никакого отношения: «Екатерина, ты была не права. Екатерина, ты была не права» — ревел из каждого утюга Николай Расторгуев, загадочным образом перепутавший Екатерину с Александром II. В свою очередь опьяненные свободой историки потихоньку стали реабилитировать двух самых неприятных для Екатерины персонажей — ее мужа, Петра III, и ее сына, Павла I. До этого они удачно вписывались в советскую концепцию вырождающегося царизма, а теперь из сумасбродов превратились в мудрых реформаторов, оклеветанных Екатериной и не понятых своим временем. Неизвестно, повлияли ли новые штудии на широкое общественное сознание, но просвещенная публика определенно укрепилась в представлении о лживости и лицемерии императрицы. Свой нешуточный литературный талант она действительно мастерски использовала для того, чтобы объяснить потомкам, почему отняла трон у одного и не отдала его другому.

Была ли Екатерина права или эти прекрасные люди стремительно расстались с короной и жизнью лишь по роковой случайности — вопрос, который лично для меня не существует. При всех воображаемых достоинствах Петра III и Павла I история выбрала не их. Получается, что в этом вопросе две дамы — муза истории Клио и делатель истории Екатерина — совпали в своих, конечно же, лживых и лицемерных оценках.

Характерно, что и на фоне патриотического подъема по поводу нового присоединения Крыма Екатерина отнюдь не вернулась триумфально на причитающееся ей место в русской истории. Увы, немка, состоявшая в переписке с Вольтером и Дидро, не подходит под задачи масштабной антиевропейской истерии никак, пусть даже именно она этот Крым к России присоединила. Екатерина и по происхождению, и по стилю жизни, и по своей риторике находится, скорее, в оппозиции к господствующей сейчас псевдовизантийской «чучхе», а потому по-прежнему остается в мрачном чулане русской истории совершенно невостребованной.

Симптоматично, что крупнейшее по сей день исследование царствования Екатерины Великой написано не русским ученым, а профессором Лондонского университета Исабелью де Мадариагой, в 1981 году. Сопоставимый по масштабам труд принадлежал ранее лишь профессору Дерптского университета Брикнеру и был опубликован аж в 1883 году в Берлине (!). Первый том незаконченного эпоса доктора исторических наук Бильбасова вышел было в России, но два других, по цензурным соображениям, так же были напечатаны в Берлине в 1900 году. Одно из самых продолжительных царствований русской истории оставалось темой сомнительной еще даже до коммунистической диктатуры.

В свое время князь Вяземский проницательно заметил о Петре I и Екатерине II: «Русской силился сделать из нас немцев: немка хотела переделать нас в русских». Екатерина, будучи немкой, действительно была патриотом своей новой родины, скрупулезно соблюдала все обряды православной церкви, пыталась вернуть русский национальный костюм в обиход двора, усердно учила русский язык, охотно говорила и писала на нем. Это было ее сознательным решением сразу по приезде в Россию в возрасте 15 лет — научиться русскому. Она даже занималась по ночам и однажды опасно заболела от переутомления. Царственная тетка, Елизавета Петровна, как и ее двор, предпочитали французский язык, которым великая княгиня, разумеется, тоже владела. Однако она хотела изъясняться по-русски и в результате часто была принуждена практиковаться в языке с горничными, полотерами, истопниками, конюхами и берейторами. Отсюда ее вкус к поговоркам, смачным оборотам народной речи, уменьшительно-ласкательным суффиксам и общая яркость высказываний при изрядной грамматической небрежности. «Вот каково иметь корзинку и белье» — называется одна из пьес императрицы и самодержицы Всероссийской — «вольное, но слабое переложение из Шакеспира».

Екатерина, очевидно, владела русским языком много лучше своего великосветского окружения, а обширное русскоязычное наследие императрицы делает ее чуть ли не самым крупным литератором России XVIII века, хоть и не самым талантливым. Профессор Дэвид Гриффитс заметил: «Императрица рассматривала свою национальность не как раз и навсегда определенную данность, а как нечто поддающееся манипулированию и улучшению». Екатерина писала: «Тот, кто успевал в России, мог быть уверен в успехе во всей Европе. Это замечание я считала всегда безошибочным, ибо нигде, как в России, нет таких мастеров подмечать слабости, смешные стороны или недостатки иностранца; можно быть уверенным, что ему ничего не спустят, потому что естественно всякий русский в глубине души не любит ни одного иностранца».

Однако Екатерине ничего не помогло. Для массы потомков она так и осталась чужой. Кажется, что причина этого отчуждения кроется в том, что Екатерина предложила рациональную, тщательно продуманную альтернативу русской реальности, которую вполне правомерно считать революционной. И в этом качестве ее правление периодически воспринималось как опасный зигзаг нашей истории, грозящий в разные периоды и национальной деспотии, и национальной ксенофобии, и национальному шовинизму, задевающий подчас глубинные комплексы, страхи и привычки народа.

В конце концов то, что в массовом сознании личная жизнь императрицы обросла множеством скабрезных подробностей и заслонила ее политическую деятельность, свидетельствует о поисках потомками психологической компенсации. Ведь Екатерина нарушила одну из древнейших общественных иерархий — превосходство мужчины над женщиной. Фиаско царевны Софьи и победа Петра воспринимались как закономерные, восстанавливающие вековой порядок. Безликость Екатерины I и Анны Ивановны или безобидное легкомыслие веселой Елизаветы Петровны как будто подтверждали справедливость этой священной иерархии: курица не птица, баба не человек. А вот ошеломительные успехи Екатерины Великой, в особенности военные, вызывали недоумение, граничащее с раздражением, и нуждались в каком-то «но». Обескураженное сознание мстительно искало подтверждения ее «женской слабости» и находило его в любовных приключениях. Даже крупные ученые не избежали морализаторства и откровенно сексистских выпадов.

Иван Миодушевский «Вручение письма Екатерине II», 1861 год
Иван Миодушевский «Вручение письма Екатерине II», 1861 год

Екатерина давала повод для раздражения уже тем, что вопреки существующему порядку сама выбирала себе мужчин. Несколько десятилетий спустя письмо Татьяны Онегину было воспринято обществом как скандал: девушка бесстрашно делает первый шаг вместо того, чтобы киснуть, как положено, и ждать. Женщина воспринималась как объект отношений, субъектом мог быть исключительно мужчина. В случае Екатерины по понятным причинам традиционные роли менялись. Не только свою национальность императрица не считала данностью, она пыталась преодолеть и границу собственного пола, забегая на типично мужскую территорию.

В своих «Записках» Екатерина не забывает упомянуть, что ее отец ждал мальчика, что она «была честным и благородным рыцарем, с умом несравненно более мужским, нежели женским». О ее «мужском уме» говорили многие современники, косвенно давая понять, что обычно женщинам ум не свойственен или он у них неправильный. «По императрице нельзя судить о слабом поле вообще», — оправдывает Екатерину одна современница.

Скакать верхом Екатерина выучилась в России, на родине это занятие считалось не вполне приличным для девочек. Причем будущая императрица сама захотела сесть в седло и любила совершать длительные прогулки в окрестностях Царского села и Ораниенбаума. Разумеется, с ружьем. Даже тогда ей было важно ездить по-мужски, и она это подчеркивает в своих воспоминаниях. Императрица Елизавета Петровна не одобряла мужской посадки, и потому Екатерина сама сконструировала седло, внешне напоминающее женское, но позволявшее сидеть по-мужски. Со двора великая княгиня выезжала как положено, боком, а, оставшись со своими слугами, перекидывала ногу и скакала по-мужски. По-мужски Екатерина, облаченная в мундир Семеновского полка, восседает на своей любимой лошади Бриллианте и на знаменитом парадном портрете работы Виргилиуса Эриксона. В таком виде она в свое время отправилась арестовывать мужа. Теперь этот «мужчина»-императрица взирал на подданных и дипломатов в тронном зале Большого Петергофского дворца. Этот портрет там и сейчас висит.

Виргилиус Эриксен «Портрет Екатерины II верхом», 1762 год
Виргилиус Эриксен «Портрет Екатерины II верхом», 1762 год

Екатерина отнюдь не все делала напоказ, для произведения эффекта. Полагаю, таковым было ее самоощущение, она внутренне не хотела мириться с навязанными обществом архаическими стереотипами о женской доле. Так, утром ей в кабинет подавали кофе без сливок и поджаренные гренки в сахаре. Ими она угощала своих собачек, а кофе выпивала сама — он был очень крепким. Его варили из одного фунта на пять чашек. Лакеи потом добавляли воды в осадок и переваривали для себя, после них хватало еще истопникам. Однажды Екатерина с удовольствием заметила, что у ее статс-секретаря, попробовавшего кофе, началось сильное сердцебиение и он едва не лишился чувств. Екатерина очевидно бравировала своим пристрастием, поскольку в то время кофе считался исключительно мужским напитком, дамам полагалось пить шоколад. Так, в Лондоне женщин вообще не допускали в кофейни.

То же самое касалось табака. Правда, его тогда модно было не курить, а нюхать. Ее муж не одобрял неприличного для женщины пристрастия, поэтому Екатерина часто была принуждена брать табак тайно, под столом, из табакерок, подсунутых ей друзьями. Освободившись от мужа, она имела табакерки повсюду, чтобы ни на секунду не расставаться с любимой привычкой. Для нее даже сеяли табак в оранжереях Царского села. Екатерина, безусловно, была женщиной другой эпохи, новой женщиной, которая бросала вполне революционный вызов архаическому обществу. Ей это припомнят. Курица — не птица.

Избрание моих подданных

Я склонен согласиться с оценкой Дашковой екатерининского переворота. Эта была истинная революция, хотя сам термин тогда еще не приобрел ни своего мессианского значения, ни кровавого, он даже не предполагал массового участия низов. Тем не менее в самоощущении императрицы, очевидно, присутствовал момент народного избрания. Со слов Дашковой, Екатерина говорила, что обязана своим восшествием на престол «Всевышнему и избранию моих подданных». Дашкова подчеркивает, что свержение Петра «должно быть уроком для великих мира сего, что их низвергает не только их деспотизм, но и презрение к ним и к их правительствам, неизбежно порождающее беспорядки в администрации и недоверие к судебной власти и возбуждающее всеобщее и единодушное стремление к переменам».

Сама императрица в письме Станиславу Понятовскому, написанном по горячим следам, через месяц с небольшим после переворота, подчеркивает, что ее возвели на трон не только офицеры, но и солдаты. Так в заговор было вовлечено 30-40 офицеров и «около 10 000 нижних чинов». Тем самым Екатерина дает понять, что переворот не был кулуарным, дворцовым, ее поддержка была массовой. «Не нашлось ни одного предателя в течение трех недель», — восклицает императрица. Наоборот, нерешительность офицеров едва не погубила дело: «Рвение по отношению ко мне вызвало то же, что произвела бы измена». В войсках распространился слух, что Екатерину арестовали, «солдаты пришли в волнение». И только тогда заговорщики начинают действовать, так сказать, под давлением энтузиазма масс. Екатерина утром 28 июня, «не делая туалета» (только женщина подчеркнула бы это обстоятельство), покидает Петергоф и едет в Петербург, в Измайловский полк. «И вот сбегаются солдаты, обнимают меня, целуют мне ноги, руки, платье, называют меня своей спасительницей». Следующим стал Семеновский полк, он «вышел нам на встречу с криками виват». Затем императрица направилась в Казанскую церковь, куда прибыл, наконец, и главный гвардейский полк — Преображенский, полковником которого по традиции был император. «Мне говорят, — продолжает Екатерина, — мы просим прощения за то, что явились последними, наши офицеры задержали нас, но вот четверо из них, которых мы приводим к вам арестованными». Иными словами, солдаты арестовывают своих офицеров, чтобы присоединиться к «революции». Затем прибывает Конная гвардия: «Она была в бешенном восторге, — так что я никогда не видела ничего подобного, — плакала, кричала об освобождении отечества». Далее императрица отправилась в Зимний дворец, где уже собрался Синод и Сенат для принесения присяги новой государыне. Там был составлен манифест о ее восшествии на престол, который вполне объясняет слова «спасительница» и «освобождение отечества», употребленные императрицей вскользь. Манифест изображал свержение Петра как вынужденную меру, поскольку его правление представляло «угрозу православной вере», унижало армию и могло привести к порабощению страны Пруссией.

Неизвестный художник «Екатерина II в окружении придворных на балконе над Комендантким подъездом Зимнего дворца, приветствуемая гвардией и народом в день дворцового переворота 28 июня 1762 года», XIX в
Неизвестный художник «Екатерина II в окружении придворных на балконе над Комендантким подъездом Зимнего дворца, приветствуемая гвардией и народом в день дворцового переворота 28 июня 1762 года», XIX в

Иными словами, «революция», совершенная Екатериной, подавалась как национально-освободительная. Она верно уловила самый раздражающий общество момент в поведении своего мужа — его презрение к стране и православию. В результате внука Петра Великого считали больше немцем, чем чистокровную немку Екатерину. И это был результат ее собственных усилий: в глазах общества она сумела изменить свою национальную принадлежность и в конечном итоге получила право «освободить отечество» от иноземного ига.

Комично, но возведение немки на престол действительно сопровождалось немецкими погромами. Меньше всех повезло дяде императрицы, герцогу Георгу Людвигу Голштейн-Готторпскому. Он был братом матери Екатерины, но в глазах людей являлся прежде всего «голштинцем», которых Петр III, в прошлом сам голштинец, пестовал и продвигал. Георга Людвига били, порвали одежду и даже хотели зарезать байонетом, потом зарубить саблями и застрелить из ружья. Дядя Екатерины чудом уцелел, но его дворец разграбили. Датский дипломат Андреас Шумахер педантично перечисляет нанесенный ему урон: «Нарочно покрушили много красивой мебели и разбили зеркала, взломали винный погреб и ограбили даже маленького сына герцога. Только чистыми деньгами герцог потерял более 20 000 рублей… Озлобленные, неиствующие солдаты, не слушавшиеся никаких приказов, били, грабили и сажали под самый строгий караул всех, кто оказался во дворце или же только направлялся в него».

Неизвестный художник «Екатерина II на ступенях Казанского собора, приветствуемая духовенством в день воцарения 28 июня (3 октября) 1762 года», XIX век
Неизвестный художник «Екатерина II на ступенях Казанского собора, приветствуемая духовенством в день воцарения 28 июня (3 октября) 1762 года», XIX век

Екатерина в письме Понятовскому, конечно, не упоминает таких сцен народной поддержки. У нее все разворачивается чинно и благородно. По оглашении манифеста императрица выходит на площадь перед Зимним дворцом, — тогда это был скорее луг, — там ее ожидает более 14 000 человек гвардии и полевых полков. «Как только меня увидели, поднялись радостные крики, которые повторялись бесчисленной толпой». Так в изложении Екатерины впервые появляется народ — «толпа». Шумахер, морщась, называет этого участника разворачивающей драмы «чернью». «В подобные минуты, — сокрушается он, — чернь забывает о законах, да и вообще обо всем на свете, и от нее много досталось иностранцам в этот памятный день. Один заслуживающий доверия иностранец рассказал мне, как в тот день какой-то русский простолюдин плюнул ему в лицо со словами: “Эй, немецкая собака, ну где теперь твой бог?”»

После всех случившихся в нашей стране революций и потрясений разгул черни на улицах Петербурга в июне 1762 года, как его изображает Шумахер, может, конечно, вызвать только улыбку: «Солдаты уже 28-го вели себя очень распущенно… большинство из тех, кого куда-либо откомандировывали, захватывали себе прямо посреди улицы встретившиеся кареты, коляски и телеги и уже на них ехали далее. Видел я, как отнимали и пожирали хлеб, булочки и другие продукты у тех, кто вез их на продажу. 30 июня беспорядков было еще больше. Я не могу не вспомнить об этом ужасном дне без порывов глубочайшей признательности Всевышнему за то, что он простер свое покровительство в этот день на меня и многих других. Так как императрица разрешила солдатам и простолюдинам выпить за ее счет пива в казенных кабаках, то они взяли штурмом и разгромили не только все кабаки, но также и винные погреба иностранцев, да и своих; те бутылки, что не смогли опустошить, разбили, забрали себе все, что понравилось… Многие отправились по домам иностранцев якобы поздравить со вступлением на престол императрицы и требовали за такие старания себе денег. Их приходилось отдавать безо всякого сопротивления. У других отнимали шапки, так что тот, кто не был хотя бы изруган, мог считать себя счастливцем».

Так по Петербургу впервые в нашей истории будут носиться «чернь» и солдатня, разъезжать на конфискованных транспортных средствах, грабить прохожих, врываться в дома богатых обывателей, громить винные склады и кабаки, срывать шапки с прохожих.

Императрица уже на закате жизни, работая над воспоминаниями о перевороте, отведет народу чуть больше места в этой истории, чем в самом первом ее изложении, предназначенном Понятовскому: «Радость солдат и народа была неописуема… Провожаемая восклицаниями бесчисленной толпы, императрица прибыла в Зимний дворец…

Императрица верхом во главе войск и артиллерии совершила свой въезд в Петербург при неописуемо радостных восклицаниях бесчисленного народа… С триумфом прибыла она в Летний дворец… В следующие два дня крики радости продолжались непрерывно, но не было ни крайностей, ни беспорядков — дело очень необычное при столь сильных волнениях». Разумеется, Екатерина лукавила, а Шумахер — нет: он был, кажется, действительно напуган и даже не забыл упомянуть про съеденные чернью булочки. Так или иначе, в «революции» Екатерины «нижние чины», «толпа», «чернь», «простолюдины», «народ» играли немалую роль, и это обстоятельство, несомненно, стало частью самоидентификации императрицы, получившей власть «от Всевышнего и избранием своих подданных».

Гравюра Иохима Кестнера «Присяга лейб-гвардии Измайловского полка 28 июня 1762 года», 1762 год
Гравюра Иохима Кестнера «Присяга лейб-гвардии Измайловского полка 28 июня 1762 года», 1762 год

«И все же… среди дикого разгула озлобленных солдат и неистовствовавшей черни ни один человек не погиб», — соглашается с Екатериной Шумахер. Правда, одна жертва у «революции» 1762 года все же была. Речь, разумеется, о Петре III. Еще 30 июня императрица приказывает генералу Суворову, одному из своих будущих орлов, отыскать «между пленными» лекаря Петра III Лидерса, любимого арапа царя Нарцисса, обер-камердинера Тимлера, «да велите им брать с собою скрипицу бывшего государя, его мопсинку собаку». Таким образом, будущий герой Измаила и покоритель Варшавы пока что был вынужден искать «мопсинку», негра, врача, камердинера и скрипку свергнутого государя.

Правда, Екатерина не разрешила допустить до Петра его любовницу Елизавету Воронцову. Она пишет Понятовскому, что не выполнила настойчивой просьбы мужа, «боясь произвести скандал и усилить брожение среди людей, которые его караулили». Едва ли Екатерина ревновала. Может быть, она боялась лишних глаз, в конце концов любовница ее мужа была сестрой близкой подруги — Дашковой, да и, вообще, Воронцовы — талантливая, нужная, влиятельная семья. Приняла ли Екатерина решение убить мужа уже тогда, или это подразумевалось само собой и не предполагало никаких ее прямых распоряжений? «Наш очень занемог, — пишет Алексей Орлов Екатерине 2 июля, — и схватила его нечаянная колика, и я опасен, чтобы он сегодняшнюю ночью не умер, а больше опасаюсь, чтоб не ожил». Петр все-таки «ожил», но ненадолго. 6 июля Алексей Орлов сообщил императрице о смерти государя: «Свершилась беда. Он заспорил за столом с князем Федором; не успели мы разнять, а его уже и не стало. Сами не помним, что делали, но все до единого виноваты, достойны казни».

Екатерина сохранила эту записку Алексея Орлова, будущего генерала-аншефа и героя Чесменского сражения. Ее прочтет несчастный Павел, этот русский Гамлет, уже после своего воцарения и скажет: «Слава Богу!» Причастность Екатерины к убийству Петра, подлинная или воображаемая, вероятно, мучила не только Павла, но и, собственно, Екатерину. В мемуарах Дашковой императрица восклицает: «Вот удар, который роняет меня в грязь». Подруга и участница переворота якобы отвечает государыне: «Да, мадам, смерть слишком скоропостижная для вашей и моей славы».

Убийство Петра III, а затем и Ивана Антоновича в 1764 году кажутся неизбежными. Заключенного в Шлиссельбург Ивана Антоновича, правнука царя Ивана, свергнутого его теткой Елизаветой, следовало убить при первой попытке освобождения. Таков был приказ, отданный екатерининским вельможей Никитой Паниным, воспитателем Павла и одновременно последним тюремщиком Ивана Антоновича. Заговор честолюбивого подпоручика Мировича, пытавшегося освободить Ивана и стать при нем тем, чем стал Григорий Орлов при Екатерине, помог избавиться от опасного претендента на трон. Ивана Антоновича заколола его стража.

Иван Творожников «Мирович перед телом Ивана VI», 1884 год
Иван Творожников «Мирович перед телом Ивана VI», 1884 год

Я не буду вдаваться в бесперспективные споры о том, причастна императрица к убийствам своего мужа и кузена или нет. Очевидно, что эти две смерти были ей выгодны. И она об этом прекрасно знала и помнила всю жизнь. Так, Екатерина благодарит Панина сразу после смерти Ивана Антоновича: «Я исполнена глубокой признательности за меры, которые вы приняли и которых, безусловно, нельзя было избежать. Провидение оказало мне очевидный знак своей милости, придав такой конец этому предприятию». Политическая логика требовала от Екатерины устранения всех Романовых, которые, в отличие от нее, обладали кровными правами на российский престол. Ценность для императрицы представлял только один Романов — ее сын, Павел Петрович. Впрочем, она не считала его достойным власти, по крайней мере пока была жива сама. Ее попытки передать трон, минуя сына, любимому внуку Александру свидетельствуют о том, что императрица едва ли руководствовалась исключительно властолюбием, когда держала сына подальше от трона. Печальная участь Павла скорее подтверждает оправданность ее беспокойства.

* В русской истории дольше Екатерины II правили только Иван III (43 года) и Иван Грозный (37 лет).

Счастье не так слепо, как его себе представляют

Будучи монархом, Екатерина никогда не признала бы приоритет личных способностей над правами монаршей крови, но прозрачно на это намекала:

«Счастье не так слепо, как его себе представляют. Часто оно бывает следствием длинного ряда мер, верных и точных, не замеченных толпою и предшествующих событию. А в особенности счастье отдельных личностей бывает следствием их качеств, характера и личного поведения. Чтобы сделать это более осязаемым, я построю следующий силлогизм:

Качества и характер будут большой посылкой;

Поведение — меньшей;

Счастье или несчастье — заключением.

Вот два разительных примера:

Екатерина II,

Петр III».

Революционность такого подхода, быть может, не вполне очевидна, если не осознавать, что эти слова написаны около 1794 года. Во Франции шестой год бушует революция. «Старый порядок», который в том числе по долгу службы, олицетворяла императрица Всероссийская, решительно сломан в одной из ведущих европейских держав. Год назад казнен король Людовик XVI. Декларация прав человека и гражданина, провозглашенная в 1789 году, категорически отвергла идею превосходства по крови и установила равенство всех людей от рождения, естественность их прав на свободу вплоть до восстания, свержения и убийства тирана.

Логика личной судьбы делала Екатерину единомышленником французских революционеров: она ведь тоже свергла тирана, власть cкорее заслужила, чем унаследовала, приняла от «народа», а не по праву крови. Впрочем, официально императрица категорически осуждала Французскую революцию. Тем не менее, говоря о политиках, никогда не стоит воспринимать их слова буквально. Неслучайно программный политический трактат Екатерины — «Наказ» Уложенной комиссии 1767 года — был запрещен в дореволюционной Франции, притом что до смерти императрицы он выдержал 25 изданий на девяти языках. Все царствование Екатерины свободно печатались романы и ставились пьесы, в которых народ свергал тиранов. В трагедиях Вольтера, опубликованных в России, но запрещенных во многих странах Европы, встречались весьма яркие апологии борьбы за свободу, против угнетения и рабства. И это совершенно никого не смущало, напротив, ими зачитывалась сама Екатерина.

С началом революции императрица вовсе не поспешила опустить железный занавес. Французский дипломат с недоумением сообщает о том, как встретили в Петербурге новость о взятии Бастилии: «Французы, русские, датчане, немцы, англичане, голландцы — все поздравляли друг друга на улицах, обнимались, как будто освободились от невыносимых цепей». Газеты подробно освещали ход событий в Париже, публиковали речи депутатов и декреты конвента. «Санкт-петербургские ведомости» даже напечатали Декларацию прав человека и гражданина. В Петербурге свободно продавалась масса революционных брошюр. Начальник Сухопутного кадетского корпуса устроил в библиотеке специальную выставку революционной литературы, которая вызвала немало споров среди воспитанников. В присутствии самой императрицы в Эрмитажном театре исполняют «Марсельезу», правда, кажется, без слов. Ее первый перевод на русский выполнил воспитанник шляхетского корпуса Глинка, спокойно купивший французскую газету с текстом песни в книжной лавке.

Настоящая цензура начнется только после казни короля в 1793 году. Впрочем, едва ли императрица внутренне переменилась, как утверждали советские историки, дескать испуг перед революционной гильотиной сдул с деспота всю пудру. Вдали от посторонних глаз Екатерина была вынуждена спорить даже с собственным сыном. Читая новости про Французскую революцию, Павел воскликнет: «Что они все там толкуют! Я тотчас бы все прекратил пушками!» На это Екатерина заметила по-французски: «Ты жестокая тварь. Или ты не понимаешь, что пушки не могут воевать с идеями? Если ты так будешь царствовать, то недолго продлится твое царствование».

Надо сказать, что казнь Людовика Екатерина предсказывала с некоторым злорадством уже в 1789 году. Как помним, ее отношение к Франции и лично к Людовику было омрачено соперничеством двух держав. Франция ревниво следила за сохранением европейского баланса сил и стояла за многими внешнеполитическими кризисами России, в частности, обеими русско-турецкими войнами. Впрочем, не она одна. События в Париже, устранившие Францию из числа великих держав, Екатерину скорее радовали. Падение же короля, особенно после того, как он пошел на компромиссы с чернью, она воспринимала как вполне заслуженное. Очевидно, что все громогласные призывы императрицы начать общеевропейскую войну с якобинской заразой были не чем иным, как дымовой завесой. Она ничего не сделала для реальной борьбы с Французской революцией, но всячески подталкивала другие европейские державы к этой авантюре. Императрица признается своему статс-секретарю Храповицкому: «Я ломаю голову над тем, чтобы подвигнуть венский и берлинский дворы в дела французские… Есть соображения, которых нельзя высказать; я хочу вовлечь их в эти дела, чтобы развязать себе руки; у меня много предприятий неконченных, и надобно, чтобы они были заняты и мне не мешали».

Под «предприятиями неконченными» Екатерина подразумевала Польшу и свой давний «греческий проект». Так, пользуясь случаем, она за один 1795 год увеличила территорию Российской империи на 120 тысяч квадратных километров бывших польских земель. Следующим должен был стать Константинополь. Родившийся в 1779 году второй внук Екатерины был крещен Константином, чтобы, по замыслу бабки, однажды возглавить греческую империю со столицей в Константинополе. Его даже учили говорить по-гречески. Но тогда планы Екатерины искусно торпедировала Франция. В 90-е годы про Францию как великую европейскую державу можно было забыть, другие страны в той или иной степени были отвлечены от русской проблемы, нейтрализованы ловкостью нашей дипломатии или не желали с Россией ссориться. «Вся политика заключается в трех словах, — писала Екатерина, — обстоятельство, предположение, случайность».

Впрочем, императрица чувствовала, что ее шансы на невероятный бросок империи тают с каждым годом. В Европе, быть может, никто лучше нее, совершившей собственную революцию в 1762 году, этого еще не понимает: Франция скоро снова станет ведущей державой континента — и тогда прощай Константинополь. В 1794 году Екатерина пишет своему другу и многолетнему корреспонденту, барону Гримму: «Если Франция справится со своими бедами, она будет сильнее, чем когда-либо, будет послушна и кротка, как овечка; но для этого нужен человек недюжинный, ловкий, храбрый, опередивший своих современников и даже, может быть, свой век. Родился он или еще не родился? Придет ли он? Все зависит оттого. Если найдется такой человек, он стопою своею остановит дальнейшее падение, которое прекратится там, где он станет, во Франции или в ином месте».

Антуан-Жан Гро «Портрет Бонапарта на Аркольском мосту», 1797 год
Антуан-Жан Гро «Портрет Бонапарта на Аркольском мосту», 1797 год

К этому времени Наполеон Бонапарт уже достиг звания бригадного генерала. Любопытно, что у Екатерины был шанс встретиться с Наполеоном. В 1788 году он, тогда еще 19-летний лейтенант, искал должности офицера в екатерининской армии, но не согласился перейти на русскую службу с потерей одного чина. В год смерти императрицы, в 1796-м, генерал Бонапарт отправится в свой итальянский поход, а еще через три года станет первым консулом республики. Узкая лазейка истории, в которую могло просочиться гигантское честолюбие Екатерины Великой и поглотить Константинополь, навсегда захлопнется для России.

Душа республиканки

«Человек недюжинный, ловкий, храбрый, опередивший своих современников и даже, может быть, свой век» — Екатерина по собственному опыту хорошо знала предмет — роль личности в истории. «Счастье не так слепо, как его себе представляют». Неслучайно она скажет в шуточной эпитафии, что обладала «веселостью от природы, душою республиканки и добрым сердцем». А в письме барону Гримму, вернувшемуся из путешествия в Рим, где он часто вспоминал о Екатерине, заметит: «Поскольку вы нашли там столь мало древних римлян, это вам напомнило о душе самой республиканской из всех, которые вы знаете, и по случайности это я». Екатерина, усердная читательница Плутарха, Тацита и других римских историков, ставила себя в один ряд с республиканскими деятелями Древнего Рима, трибунами, диктаторами и императорами, которые достигли высшей власти личным подвигом, военными и государственными заслугами — республиканскими добродетелями, а не правом рождения. В этом смысле она ощущала свое родство и с предсказанным ею Наполеоном. Но совершенно не видела близости ни в тетке, императрице Елизавете, ни в муже, ни в собственном сыне, государях по рождению.

«Душа республиканки» была, конечно, укутана горностаевой мантией и придавлена большой императорской короной весом под два килограмма, с 4936 бриллиантами и 75 жемчужинами — творением знаменитых ювелиров Георга-Фридриха Экарта и Иеремии Позье. Но даже в таком блистательном обрамлении она потрясла и перевернула всю российскую жизнь. Неслучайно профессор Леонтович начал свою классическую «Историю либерализма в России» с царствования Екатерины Великой. Крупный знаток XVIII века профессор Каменский считает Екатерину при этом «самым успешным реформатором во всей истории российского реформаторства, ибо ей удалось почти полностью реализовать задуманное, реализовать настолько, насколько это вообще было возможно в конкретных исторических условиях ее времени без риска нарушения политической стабильности».

Виргилиус Эриксен «Портрет Екатерины II», XVIII век
Виргилиус Эриксен «Портрет Екатерины II», XVIII век

Внук Екатерины, Александр I обещал править «по законам и по сердцу своей премудрой бабки», но вскоре после Отечественной войны 1812 года оставил попытки что-либо переменить в стране и погрузился в ипохондрию, столь презираемую Екатериной. Ее правнук, великий реформатор Александр II, который воздвиг знаменитый памятник императрице в Санкт-Петербурге в 1873 году, был убит террористами, так и не доведя начатое до конца. Вступивший на престол меньше чем через сто лет после смерти Екатерины Николай II проведет весьма радикальные либеральные реформы. В частности они позволят, наконец, снять цензурный запрет на публикацию «Записок» Екатерины. Впрочем, Николай II, очевидно, не был либералом, но и жестоким деспотом стать не сумел. В ситуации острейшего кризиса Первой мировой войны, обессилев и погрузившись в ненавистную нашей героине ипохондрию, он просто выронил власть из своих рук.

Дмитрий Левицкий «Екатерина II — законодательница в храме богини Правосудия», 1783 год
Дмитрий Левицкий «Екатерина II — законодательница в храме богини Правосудия», 1783 год

Революция 1917 года, кажется, отдаст пальму первенства антиправительственным либералам. Их традиция берет начало тоже в царствование Екатерины, с Радищева, так называемого дедушки русского революционного движения. Впрочем, вскоре революция 1917 года сметет и их. Правительственные и антиправительственные либералы вернутся в нашу политическую жизнь только в эпоху перестройки, их противостояние, ослабленное в правление Ельцина, снова обострится при Путине. И, глядя на происходящее, самое время задать вопрос, каким образом Екатерине Великой удалось достичь невероятных внешнеполитических побед, много превосходящих успехи Петра, осуществить продуманные, планомерные внутренние реформы, при этом не обескровить казну, не пасть жертвой заговора, не выронить власть и не выкупаться в реках крови. Ведь это редкий революционный период русской истории, к которому не применимо наше вечное «лес рубят, щепки летят». Напротив, императрица вступила на российский престол, когда население России составляло 18 миллионов человек, к моменту ее кончины оно достигло 36 миллионов. Захват Екатериной власти даже не сопровождался обычными в таких случаях ссылками в Сибирь сторонников потерпевшего поражение клана. Французский дипломат граф Шуазель-Гуфье назвал Екатерину «доброй женщиной». И это, пожалуй, то, чем она была. Россия, которой якобы так нужна «твердая рука», совершенно преспокойно обходилась без нее на протяжении одного из самых продолжительных периодов своей истории и, кажется, самого успешного.

Революция, переворот, реформа

Прежде чем я продолжу мой рассказ, остановлюсь на терминах, за которые наверняка зацепятся некоторые читатели-педанты. Поскольку о терминах не спорят, а договариваются, попробую с вами договориться. Под «революцией» у нас обычно принято понимать что-то глобальное, связанное со сменой «общественно-экономических формаций». Эти чудища ума были порождены марксистами вовсе не с целью изучения истории, а для обоснования неизбежной победы коммунистической революции, то есть для захвата власти. В результате теория общественно-экономических формаций загоняла живую, бесконечно разнообразную реальность человеческой истории в довольно тесные однотипные клетушки. В них было убого, тускло и безлюдно. Неслучайно книги марксистских историков — самое скучное чтение на свете.

Поскольку я отказываюсь от общественно-экономических формаций как чуждых истории клише, — в конце концов историк не собирается захватывать власть, ему просто интересно, как оно там было на самом деле, — то и в термин «революция» я вкладываю совершенно другой смысл. Это насильственное изменение власти, в ходе которого нарушается прежний легитимный порядок и создается новый. Он сам является обоснованием своей легитимности, потому что претендует на качественное улучшение жизни людей.

Переворот отличается от революции тем, что обоснованием захвата власти считается восстановление справедливости — например, трон должен принадлежать не Ивану Антоновичу, седьмой воде на киселе, к тому же в пеленках, а дочери самого Петра, Елизавете, полногрудой, пышущей здоровьем бабе. Переворот, таким образом, есть восстановление попранной легитимности. Строго говоря, таковыми в русской истории можно считать лишь три события — воцарение Лжедмитрия I в 1605 году в качестве чудом спасшегося царевича Дмитрия Ивановича, разрыв кондиций Анной Ивановной в 1730 году ради восстановления своих законных самодержавных прав и приход к власти Елизаветы Петровны в 1741 году. Переворот не возлагал на своего инициатора никаких дополнительных обязательств. Например, взяв власть, обе государыни уже исполнили свой долг и теперь могли преспокойно строить ледяные дома, щекотать карликов, развлекаться с любовниками, устраивать машкерады, танцевать, охотиться и бдительно следить за парижскими модами. Одна Елизавета Петровна оставила 15 тысяч платьев. Правление Лжедмитрия оказалось слишком коротким, около года, чтобы судить о нем обстоятельно. Но характерно, что мятеж против царя начался как раз в разгар пышных свадебных торжеств Дмитрия Ивановича и Марины Мнишек, доселе в Москве невиданных. Некий промежуточный казус представляет собой отставка Никиты Хрущева в 1964 году. С одной стороны, в ней есть элемент насилия, но с другой — все легитимные процедуры были соблюдены, и Леонид Брежнев занял кресло первого секретаря ЦК КПСС, чтобы восстановить якобы попранные Хрущевым нормы коллективного руководства. Восстановив нормы, Леонид Ильич с удовольствием предался радостям жизни, в результате мы получили одно из самых благостных и буржуазных правлений в нашей истории. По своей смерти товарищ генеральный секретарь оставил коллекцию автомобилей, которая насчитывала от 49 до 324 единиц. Эдакий мальчиковый ответ пятнадцати тысячам платьев Елизаветы Петровны.

В свою очередь реформатор отличается от революционера тем, что не нарушает легитимный порядок, проще говоря, он не захватывает власть, но коренным образом меняет политику, осуществляет глубокие структурные преобразования жизни. Таковы были Иван Грозный, Петр Великий, Александр II, Николай II, Сталин, Горбачев. В отличие от них, Екатерина захватила власть, чтобы свергнуть тирана и установить новое, справедливое, как она считала, правление, которое должно было оправдать ее пребывание на троне. Ее, как помним, называли «спасительницей», а осуществленный императрицей захват власти — «освобождением отечества». Манифест 7 июля 1762 года возвещал: «Ревность к благочестию, любовь к Нашему Российскому Отечеству; а притом усердное всех Наших верноподданных желание видеть Нас на оном Престоле, и чрез Нас получить избавление от приключившихся, а больших еще следовавших Российскому Отечеству опасностей понудили Нас к тому, и Мы Сами не могли не иметь на совести Нашей праведнаго страха, что есть ли бы заблаговременно не исполнили того, чего от Нас самая должность в разсуждении Бога, Его Церькви и веры Святой требовала, тобы пред страшным Его судом отвечать за сие принуждены были: для чего Он Всевышний Бог, который владеет Царством, и кому хочет дает Его, видя праведное и благочестивое оное Наше намерение самым делом, так оное благословил что Мы восприяли Самодержавно Наш Престол, и освободили от помянутых опасностей Наше Отечество без всякаго кровопролития, и имели удовольствие видеть, с какою любовью, радостью и благодарением оной о Нас Божий промысел все верноподданные Наши приняли, и с каким усердием торжественную Нам в верности, о которой Мы и прежде сего совершенно уверены были, учинили присягу».

Примерно так же был обставлен и переворот 1801 года, погубивший сына Екатерины и приведший к власти любимого внука, Александра I. «Буду править по законам и по сердцу своей премудрой бабки», — сообщает он в своем манифесте о восшествии на престол, то есть не так, как отец. В этом Александр находил оправдание отцеубийства, но, конечно, не извинение ему. Характерно, что в том же русле должен был развиваться и мятеж декабристов. Они намеревались учредить новый легитимный порядок, оправданный дарованием людям счастья. Забавно, что для народа декабристы заготовили и другую легитимацию своих действий, в логике обычного переворота, дескать, власть по праву должна вернуться старшему в семье, Константину Павловичу. И жене его, Конституции, — добавляли, с подачи своих офицеров, самые продвинутые из солдат, вовлеченных в восстание.

К революциям в русской истории относятся далее февраль и октябрь 1917 года, а также события 1991 года. Так называемую «первую русскую революцию» 1905–1907 годов придумали большевики, чтобы продемонстрировать наличие «буржуазных» революций в нашей истории, а соответственно, доказать готовность России к революции коммунистической. Я бы отнес события 1905–1907 годов к категории обычных волнений: эта серия разрозненных выступлений, лишенных вождя, даже не дотягивала до уровня бунта вроде разинского или пугачевского. Так или иначе, одним из непременных признаков революции является ее победа. События 1905–1907 годов не привели к смене власти.

Получается, что первую русскую революцию совершила именно Екатерина, если, конечно, не придавать чрезмерного значения мятежу Василия Шуйского в 1606 году, когда толпа «выкликнула» его царем. Страна сползала в Смутное время, и ничего революционного Шуйский совершить уже просто не мог, если вообще собирался. Екатерине же предстояло царствовать 34 года.

Самодержавие в борьбе за демократию

Я отправился в эти терминологические разъяснения еще и потому, что некорректно навязывать прошлому умозрительные модели настоящего. Предпочтительнее будет последовать за самообъяснением героев истории. И если современники говорили о событиях 1762 года как о «революции», а Екатерина считала себя «республиканкой», долг историка — разобраться в смыслах, которые они вкладывали в эти слова. Наши ассоциации с терминами «революция» и «республика» немного иные, но это, как говорится, наши проблемы, никак не Екатерины или Дашковой. Крайне осторожно следует употреблять и другие понятия из модернового политического лексикона, вроде «либерализма», «консерватизма», «реакции», «прогресса», «феодализма», «класса», которым еще предстоит стать в XIX веке тем, чем они являются сегодня.

Когда мы говорим о «либерализме» Екатерины, а потом не обнаруживаем в ее политике симпатий к демократии, это не значит, что Екатерина лицемерила. Она, как и ее образованные современники, конечно, понимала, что во Франции происходит нечто важное, но совершенно не готова была считать это «Великой буржуазной революцией». Императрица запаслась засахаренными фруктами и собиралась посмотреть, чем дело кончится. Пока что массовая резня, устроенная якобинцами, подтверждала самые худшие представления о демократии. Уже цитированное предсказание Екатерины о Наполеоне — не только следствие ее могучей интуиции, но и дань тогдашней политической науке. Злоупотребления свободой ведут к кровавой анархии, на смену которой обязательно придет тирания цезаря-демагога. Интуиция императрицы и наука, на которую она опиралась, оказались правы. Так и произошло, впрочем, не один раз с тех пор. Будет ли нам лучше, если мы назовем эти взгляды Екатерины «реакционными», а ее «либерализм» — маской?

Гравюра Иоганна Нилсона «Раздел Польши»
Гравюра Иоганна Нилсона «Раздел Польши»

К тому же казус «демократической» Польши, которую Екатерина разделила с Пруссией и Австрией, уже убеждал императрицу в несовершенстве демократии как способа правления. Демократия, по мнению государыни, ослабляла страну. Собственно, непосредственной причиной второго раздела Польши стала новая конституция, которая была принята польским сеймом 3 мая 1791 года. Она превращала Польшу из олигархии с бессильным королем во главе в абсолютную монархию. Екатерина была страшно раздражена: «Надо быть сущими ветрогонами, чтобы так пренебречь своим главным принципом… Король Польский им сказал, что соседи будто бы снова собираются разделить Польшу, и тут все вдруг согласились вручить ему власть самовластную». Иными словами, самодержавную императрицу бесит превращение Польши в «самовластную» монархию. Движут ею вовсе не симпатии к демократии, а страх обрести на своих границах сильное государство, которое будет нелегко сделать своею добычей.

Русские войска вступят в Речь Посполитую в 1792 году под лозунгом защиты древних демократических свобод страны, вроде нынешней «федерализации» Украины. Правда, Екатерина будет твердить, что борется с французской заразой на самых своих границах. Она очевидно лукавила, не могли же французские бунтовщики требовать абсолютной монархии. Но это лукавство поддержали другие бенефициары второго раздела Польши — Австрия и Пруссия. Так образцово-показательные монархии Европы стали поборниками демократии, которую считали неэффективной, а потому выгодной для себя в Польше.

Ян Матейко «Рейтан. Упадок Польши», 1866 год
Ян Матейко «Рейтан. Упадок Польши», 1866 год

Аналогичным образом выглядела политика Екатерины и в отношении другого противника — Швеции, в ней также существовала конституционная монархия. Екатерина расходует огромные средства на поддержание шведской оппозиции, сопротивлявшейся абсолютистским амбициям короля. Характерно, что дореволюционная французская политика преследовала совершенно противоположные цели. Людовик XV пытался восстановить абсолютизм не только в Швеции, но и в Польше, надеясь образовать барьер между Европой и усиливающейся Россией. Принцип был прост: «слабые» республики по границам, «сильные» монархии под боком у своих противников. Неудивительно, что Екатерина, озабоченная крушением европейского баланса сил после начала волнений во Франции, подозревает во французских беспорядках английские деньги и прусские интриги. Кому еще выгодна деградация Франции?

В самом начале екатерининской истории, в 1762 году, французский посол Бретейль рассуждает абсолютно в том же духе, только применительно к России. Не будем забывать, что Франция от души желала краха России: «Форма правления тяготит большую часть русских, беспременно все хотят освободиться от деспотизма… В частности, в доверительных беседах с русскими я не забываю дать им понять цену свободы и свободы республиканской — крайности по вкусу нации, ее грубому и жестокому духу. Я льщусь надеждой увидеть, как обширная и деспотическая Империя разлагается в Республику, управляемую группкой сенаторов. Самым счастливым днем в моей жизни будет тот, когда я стану свидетелем этой революции». Симптоматично, что Бретейль считает империю «прогрессивной», а республику связывает с «разложением», то есть ровно наоборот, чем это принято сегодня.

Словом, в XVIII веке быть «либералом» или иметь «душу республиканки» не обязательно означало считать себя демократом. По установившемуся тогда мнению, демократия была разумна только в маленьких странах. Для больших, вроде России, подходила исключительно абсолютная монархия. Что это: «консерватизм», «реакционность» или здравый смысл и жизненная опытность? В конце концов демократии в то время действительно нельзя назвать мощными, быть может, за исключением Англии. Но и она была монархией.

Впрочем, как политик-практик, Екатерина виртуозно использовала английскую демократию в собственных целях. Так, в 1791 году она столкнулась с угрозой ультиматума от британского премьера Уильяма Питта Младшего, обеспокоенного успехами России в войне с турками. Это был один из самых драматичных для нее моментов, когда даже Потемкин убеждал ее отступить. Почти в полной изоляции императрица проявила твердость, вероятно, потому что чувствовала уязвимость позиций самого Питта. Посол Екатерины в Лондоне, граф Воронцов, вступил в активные контакты с оппозиционной партией вигов. Он умело организовал кампанию в прессе, убедив английскую публику в гибельности потери русской торговли. Общее настроение выразил лорд Окленд: надо ли ввязываться в войну с Россией, чтобы «сломить гордость старой мегеры или сохранить за турками кусок пустынной земли между двумя реками»? На множестве домов по всей Англии появились надписи мелом: «Нет войне с Россией!» Питт, чье положение зависело от мнения избирателей, проиграл. Самодержавная Екатерина выиграла. Даже не буду формулировать те выводы в отношении демократии, которые наверняка сделала из этой истории «старая мегера».

Памятник Екатерине II в Санкт-Петербурге
Памятник Екатерине II в Санкт-Петербурге

Чтобы сохранить корректную дистанцию между нашим терминологическим аппаратом и реалиями XVIII века, нужно отказаться и еще от одного устойчивого клише, будто республика — это форма правления, соответствующая капитализму. К капиталу у Екатерины было двоякое отношение, и оно опять-таки базировалось на современной ей политической науке. С одной стороны, императрица была последовательным сторонником обогащения подданных, с другой — сдержанно относилась к правительственным потенциям коммерческого сословия. И вслед за своим политическим учителем Монтескьё считала Англию печальным примером «бессильного» правления. Причина в том, что коммерция a priori руководствуется частным интересом, а государство — общим. Об этом она писала в «Наказе» еще в 1767 году, за 24 года до своего столкновения с английским премьером Питтом. Именно частный интерес английских коммерсантов поможет ей сломать английскую внешнюю политику. Практика подтвердила теорию.

В XVIII веке демократию считали оправданной в Соединенных провинциях Нидерландов, Швейцарии, Венеции, Генуе, Лукке, Рагузе и некоторых немецких городах. Все эти государства занимались прежде всего торговлей. Древняя история будто бы доказывала, что такие государства могли достичь процветания, проводя исключительно политику мира и умеренности. Екатерина, как и большинство ученых ее времени, считала, что эти страны могли занимать только второстепенные позиции на международной арене. Они руководствовались соображениями выгоды, но не славы, а потому всегда стремились к поддержанию status quo. Французский писатель Шарль Сорель говорил, что республикам угрожают соседи, сами они не страшны никому. Екатерину такая участь совершенно не привлекала.

Поэтому внутри России императрица бдительно следила за тем, чтобы ее правительственное сословие — дворянство — коммерцией не занималось. Оно должно всецело подчинить себя государственному служению, а не личной корысти. В этой позиции Екатерины можно усмотреть разное. С одной стороны, мы видим признаки нынешнего постулата о недопустимости сращивания бизнеса и власти, вроде бы вполне «прогрессивного». Получается даже, что Екатерина действует вопреки логике марксизма: она вовсе не служит «своему классу» — дворянству, ущемляя его экономические интересы, а констатирует наличие некоего государственного класса с особой миссией и тем самым предвосхищает современные представления о месте бюрократии и шире — элиты в жизни общества. С другой стороны, императрица вроде бы проповедует старорежимные идеи о сословном делении общества. Правда, она их трактует не так «реакционно», как мы могли бы вообразить.

Вслед за Монтескьё Екатерина не принимает идеи равенства как отказа от сословной иерархии. Ей кажется, что равенство — это враг соревновательности. Без желания отличиться не может быть чести, доблести и стремления выделиться, а без них не получится и великого государства. Еще в «Наказе» 1767 года она называет дворянство «нарицанием в чести» и всячески противится стремлению своей знати закрыть доступ в сословие неблагородным элементам, прежде всего купцам и чиновникам. Для императрицы привилегии дворянства — не подарок судьбы, не данность, а следствие службы, награда в конкурентной борьбе за право быть наверху. Должны ли мы считать эту точку зрения снова «феодально-сословной» или речь идет, скорее, о современной концепции меритократии — власти лучших? Независимо от ответа на этот и другие риторические вопросы, разумнее не разбрасываться ярлыками, часто анахронистическими, а понять, на каком основании императрица и самодержица Всероссийская приписывала себе «душу республиканки». И в чем она проявилась, кроме захвата власти волею «народа» и убийства мужа-тирана?

Продолжение следует.

Читайте также:

Николай Усков. Существует ли русская нация?

Николай Усков. Почему Россия отстала от Европы

Комментировать Всего 41 комментарий

Лучшая  русская  императрица. 

Что  меня  всегда  удивляло   -  генетически  немка,  она  была    и   есть  необыкновенно  сильный   и  настоящий  образ    всероссийской   самодержицы.   Остальные  императоры   Всея  Руси   выглядят  не  так   ярко,  а порой  и  совсем  тускло  на  её   фоне.  

Николай,  можно  вопрос?   Возможно,  излишне  провокационный   или  просто   не  совсем  удачный   -  смотря  как  посмотреть:  Сколько  русской  крови  было  в царственных  особах,  коронованных   на  русский престол?   Такое  ощущение,  что  немецкой  и  остальных  европейских  кровей  было  всё-таки  больше...

Лилиана, я в одной статье упоминал про Александра III. Кажется, 1/64. Но Екатерина как раз и продемонстрировала, что кровь в России - не главное. 

Эту реплику поддерживают: Liliana Loss, Игорь Куличик

Отличный   ваш   текст.  Перечитала  с  удовольствием)

а вот те же мысли, но на музыкальной сцене...

www.youtube.com/catherinethemusical

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев

вопрос, который лично для меня не существует. При всех воображаемых достоинствах Петра III и Павла I история выбрала не их.

О! Очень интересное и важно-актуальное замечание, на мой взгляд. :))

А Екатерина была обворожительна. В том числе в своей любви к русскому человеку (происхождение которого в ее личных дневниках как-то странно перекликалось с блоковским вИдением вопроса):

"Никогда вселенная не производила человека более мужественного, положительного, откровенного, добродетельного, великодушного, нежели скиф. Ни один человек не сравнится с ним в правильности, красоте его лица, в свежести его кожи, в ширине его плеч, строении и росте. Он по природе далек от всякой хитрости и притворства; его прямодушие и честность защищают его от пороков. Ни один человек не питает такой сильной нежности к своим детям и близким, как он; у него врожденная уступчивость по отношению родителей и старших. Он быстр, точен в повиновении и верен..."

Интересно. как всегда у Вас, Николай. Спасибо. Два маленьких пункта несогласия.

1. Тезис, что "коммерция a priori руководствуется частным интересом, а государство — общим."  Общим-ли? Или узурпирует понятие "общий"? Время от времени? Часто? Постоянно?

2. "Поэтому внутри России императрица бдительно следила за тем, чтобы ее правительственное сословие — дворянство — коммерцией не занималось. Оно должно всецело подчинить себя государственному служению, а не личной корысти. В этой позиции Екатерины можно усмотреть разное. С одной стороны, мы видим признаки нынешнего постулата о недопустимости сращивания бизнеса и власти, вроде бы вполне «прогрессивного». Получается даже, что Екатерина действует вопреки логике марксизма: она вовсе не служит «своему классу» — дворянству, ущемляя его экономические интересы, а констатирует наличие некоего государственного класса с особой миссией и тем самым предвосхищает современные представления о месте бюрократии и шире — элиты в жизни общества." С третьей стороны, эта удобная центральной власти позиция просто-напросто усиливает центральную власть, хоть императора, хоть генсека, ставя "элиту" в прямую зависимость от самой верхушки пирамиды.

Эту реплику поддерживают: Сергей Мурашов

Алекс, Вы в данном случае не со мной спорите, а с Екатериной.  

Эту реплику поддерживают: Liliana Loss, Алекс Лосетт

Спасибо, Николай.

Сразу же вспоминается другая замечальная правительствиница, тоже немка (пусть и наполовину), сложившая дольше всех, более 60-ти лет. Только о любовниках ничего не известно, вроде бы любила своего принца Альберта и девятерых детей..

Эту реплику поддерживают: Таня Ратклифф, Сергей Мурашов, Ира Зорькина

Саша, Виктория не вполне правила. Она царствовала

Эту реплику поддерживают: Саша Рязанцев

Это так, но ее вспоминают примерно так же, как Вы описываете Екатерину...

Эту реплику поддерживают: Liliana Loss, Таня Ратклифф

Я помню начитавшись Пикуля в детстве тоже романтизировала. А потом прочитала Шевченко...

Николай, вопрос, если можно:

по-Вашему мнению, кто из российских самодержцев (до и после 1917г.) реально задумывался, что будет с властью и страною после него или воспроизводство высшей власти здесь дело насилия и случая было, есть  и будет?

Спасибо, текст интригующий.

Эту реплику поддерживают: Алекс Лосетт

Особенно впечатляет, Юрий,

что к числу заслуг Екатерины отнесен раздел Польши, ставшей "вечной" головной болью России (вплоть до 1920 года) и "греческий проект", сделавший Константинополь (Царьград) символом русского национализма на два столетия вперед и в конце концов разрушивший империю. А также то, что эта "республиканка" оставила престол "жестокой скотине", оставшейся в истории, если верить Карамзину, как новый Иван Грозный.  

Я не говорю уже, что сам Грозный царь, разрубивший страну пополам своей кровавой самодержавной революцией представлен реформатором, подобным Александру II. Большей путаницы я до сих пор представить себе, честно, не мог.

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев, Iouri Samonov, Сергей Мурашов

Александр, а где я отнес к числу заслуг раздел Польши и греческий проект. О них идет речь в связи с терминологией и политологией того времени. Мне, честно сказать, не кажется уместным давать оценки внешней политике XVIII века. Ни положительные, ни отрицательные. 

А кому Екатерина должна была оставить престол? Радищеву? Оставила своему сыну, как и полагается. Или надо было еще и сына прибить до кучи. Легально отстранить его от престола она либо не смогла, либо не успела. Скорее, не смогла. При живом отце сын бы никогда не правил. 

Я Грозного вообще не представлял. Так просто упомянул. Если он Вам не нравится (мне он, кстати, тоже не нравится), это не значит, что он не был реформатором. Вы где-то сами упоминали о его реформах. Царство, Судебник, земские соборы, местное управление и т.п. Это что не реформы? Тогда что это?

Полно лукавить, Николай,

не Вы ли с восхищением написали, что "она за один 1795 год увеличила территорию Российской империи на 120 тысяч квадратных километров бывших польских земель. Следующим должен был стать Константинополь"?  И дальше про внука Константина, предназначенного "по замыслу бабки однажды возглавить греческую империю со столицей в Константинополе"? Чем не "крымнаш"?

Но речь-то шла даже не об этом, но о мудрости монарха, не умевшего предвидеть, что жадностью своей создает самые губительные идеи, обрекавшие империю на гибель. И все потому, что Вы решили писать не в жанре, я не говорю исследования, но хоть просто объективного рассказа, но в жанре откровенной и беззаветной апологии. Я понимаю, что публике так больше нравится, особенно про "клубничку", но все-таки и пределы нужно знать.

А уж темы "реформатора" Ивана Грозного Вам вообще не следовало касаться. Откуда Вы взяли, что она "хуже документирована"? Да она исследована вдоль и поперек, чуть не по часам, в том числе той же Изабел де Мадиарагой, которая писала о Екатерине ("Ivan the Terrible", Yale Univ. Press, 2005) и от толстенного тома которой я, честно говоря, камня на камне в своей Иваниане не оставил (она, впрочем, тоже написала не очень лестную рецензию на мою книгу."The Origins of Autocracy").

Так вот, Великую реформу 1550-х провело правитительство Алексея Адашева, разогнанное и уничтоженное в 1560 году, и царь не имел к ней ни малейшего отношения, как знал еще М.П.Погодин в 1829-м.

Я не говорю уже о пренебрежительном приговоре России, который Вы бросаете походя: "демократия здесь не получается". Достойно, право, Дугина. 

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев, Сергей Мурашов

Александр, Вы приписываете мне то, чего я не писал. И, главное, не собирался. Проще всего еще раз перечесть те моменты моего текста, которые Вас так потрясли. В них нет никакого восхищения. Речь идет о внешнеполитической игре XVIII века и терминологии. То, что Путин действует по логике раздела Польши, или мечта о Константинополе завела Романовых в дом купца Ипатьева, к Екатерине не имеет вообще никакого отношения. Я не рассматриваю историю как способ свести счеты с мертвецами, хотя к Екатерине действительно отношусь с большой симпатией. Но вовсе не из-за разделов Польши, а потому что она первой в большой русской политике разглядела в подданном личность. Об этом будет во второй части, которая появится на сайте сегодня-завтра.

Про Ивана Грозного. То, что история русского XVI века хуже документирована, чем история XVIII века, довольно бессмысленно спорить. Утверждать, что Иван Грозный не имел никакого отношения к Адашеву и его реформам, вероятно, все-таки преувеличение. Впрочем, я подчеркиваю, меня не интересовал этот период русской истории. Я просто упомянул о реформах середины XVI века, которые приходятся на правление Ивана Грозного. С этим-то Вы, надеюсь, не будете спорить. Он был царем. Более того, я склонен полагать вслед за многими историками, что с Иваном что-то произошло в 1560 году в связи со смертью Анастасии Романовой. Умом тронулся, возможно. Я даже хотел как-то на этот сюжет детектив написать, но потом передумал. Так или иначе миф о двух Иванах - до и после 1560 года - возник уже тогда, в XVI веке. Повторяю, я об этом писать не хочу. Во всяком случае в очерке о Екатерине II все бы это смотрелось флюсом. 

И, наконец, про демократию. А она у нас получается? Сам хочу в этом разобраться.

Николай, я очень рад,что Вы все же, хоть и нехотя, продолжаете полемику с Яновым, и поставили главный вопрос о том, получается ли у нас демократия. Александр Львович, надеюсь, ответит Вам в непосредственном диалогическом режиме. Я же возьму на себя смелость, если не наглость, поддержать его в этом им же самим. Делаю это, так как считаю наш разговор чрезвычайно важным как в историографическом, так и в политико-нравственном смысле. Поэтому прошу у Вас заранее прощения за публикации нескольких вступительных (не из основной, тщательно документированной части, а из вступительной,  "установочной". Напомню,первой том это более 700 стр., почти 300 из которой посвящены Иваниане и анализу источников) отрывков из первого тома яновской трилогии, которые имеют прямое отношение к проблеме, хотя, как кажется, косвенное к реформам Екатерины. Но на самом деле это только так кажется. Думаю, в обсуждении у нас получится связать напрямую эти два важнейших периода русской истории и парадоксальные и противоречивые роли в них царствующих особ. После отрывков из Янова, я попытаюсь дать свой ответ на Ваш вопрос, о том, "получаетя ли демократия в России".

Итак, сначала Янов:

Была ли катастрофа результатом того, что внук великого реформатора

Ивана III, тоже Иван Васильевич, больше известный под именем Грозного царя, внезапно и круто изменил курс национальной политики, завещанный стране его дедом, или просто оказался он почему-то кровожадным тираном – и политика тут ни при чем? Самый влиятельный из родоначальников русской историографии Н.М. Карамзин держался второго мнения. «По какому-то адскому вдохновению, – убеждал он читателей, – возлюбил Иоанн IV кровь, лил оную без вины и сёк головы людей славнейших добродетелями». (19)

Понятно, что версия об «адском вдохновении» как причине невиданной после монгольского погрома национальной катастрофы, едва ли могла удовлетворить позднейших историков (хотя, как мы еще увидим, до сих пор находятся эксперты, пытающиеся объяснить катастрофу патологиями в характере Грозного царя). Большинство, однако, склонилось к более материальным её объяснениям. Некоторые ссылались на то, что катастрофический упадок русских городов и закрепощение крестьянства были просто издержками политики централизации страны, которую вслед за дедом проводил Иван IV. Другие объясняют катастрофу затянувшейся на четверть века и крайне неудачной войной за балтийское побережье, результатом которой было разорение страны. Третьи говорят, что сама эта разорительная война была следствием воинственности набиравшего тогда силу служебного дворянства, которое зарилось на богатые прибалтийские земли.

Объединяет все эти разнородные объяснения вот что: ни одно из них даже не пытается связать катастрофу, постигшую Россию в третьей четверти XVI века, с последующей её судьбою. Между тем самым важным из её результатов было нечто, далеко выходящее за рамки одной четверти века и определившее будущее страны на столетия вперед – вплоть до наших дней. Я имею в виду Великую Самодержавную революцию, т.е. ТОТАЛЬНЫЙ ТЕРРОР, СЛЕДСТВИЕМ КОТОРОГО БЫЛО НЕ ТОЛЬКО ЗАКРЕПОЩЕНИЕ ЕЁ КРЕСТЬЯНСТВА, НО И ЛИКВИДАЦИЯ ТРАДИЦИОННОГО ПОЛИТИЧЕСКОГО УСТРОЙСТВА СТРАНЫ.

Почему не заметил этого Карамзин, понятно. Он исходил из того, что самодержавие было естественным для России политическим строем с самого начала её православной государственности. Отсюда и «адское вдохновение» как единственно возможный мотив тотального террора, впервые пришедшего тогда на русскую землю. Но вот почему не заметили (и продолжают не замечать) этого основополагающего факта последующие поколения историков - загадка.

Это тем более странно, что именно с самодержавной революцией связано было и радикальное изменение в международном статусе русского царя. Отныне был он официально объявлен в Москве единственным в мире покровителем и защитником истинного христианства – православия. Соответственно изменялся и статус подвластной ему России: она теперь претендовала на положение мировой державы («першего государствования», как это тогда называлось).

Отсюда и европейская война, которую развязал, вопреки всей политике и намерениям своего правительства, первый самодержавный царь России. И едва мы это поймем, происхождение катастрофы, постигшей страну в третьей четверти XVI века, тотчас теряет свою загадочность. Комбинация непосильной четвертьвековой войны против всей по сути Европы и тотального террора, сопряженного с  поголовным истреблением лучших административных и военных кадров страны, просто не могли не привести к катастрофе.

Конечно, пока это лишь гипотеза, доказательству которой и посвящена эта книга. Лишь одно соображение хотел бы я сейчас добавить как, если угодно, мимолетное подтверждение своей гипотезы. То, что родилось при Иване IV под именем «першего государствования», то, что привело к национальной катастрофе, с описания которой начинается эта книга, не умерло, как бы парадоксально это ни звучало, и в наши дни. Только сейчас называется оно Русским проектом (или Русским реваншем).

Право, трудно не расслышать это миродержавное притязание Грозного царя в сравнительно недавнем публичном заявлении Г.О. Павловского, человека близкого, по общему мнению, к правящим кругам сегодняшней России: «Следует осознать, что в предстоящие годы, по крайней мере, до конца президентского срока Путина и, вероятно, до конца президентства его ближайших преемников, приоритетом российской внешней политики будет превращение России в мировую державу XXI века или, если хотите, возвращение ей статуса мировой державы XXI ВЕКА».

Сказано это было на пресс-конференции в Агентстве новостей в присутствии великого множества журналистов. Павловский подчеркнул, что цель «отвоевания статуса мировой державы» разделяют «не только власти России, но и её общество и даже оппозиция». (20) Тем не менее, никто из присутствующих даже не спросил его, что именно имеет он в виду. Отстранение от дел нынешней мировой державы, Соединенных Штатов, весьма, как мы знаем, ревниво относящихся к своему статусу? Или восстановление биполярной структуры мира, как во времена СССР? Или что? Должен ведь у «приоритета внешней политики» быть какой-нибудь план его реализации. И должны его авторы отдавать себе отчет, что так же, как во времена Ивана Грозного, претензия на першее государствование чревата большой войной.

Так выглядит сегодня Русский проект, родившийся при Иване Грозном, который, собственно, и предпринял первую попытку его осуществления. Никто, увы, не напомнил Павловскому, чем кончилось это в третьей четверти XVI века. Как, впрочем, и все другие попытки в этом направлении – в XIX и XX веках. Но это уже другая тема. У неё другие черты и другие герои. И обсуждать её предстоит нам, соответственно, в других книгах этой трилогии.

Эту реплику поддерживают: Сергей Мурашов

Янов 2

АЛЬТЕРНАТИВА

 Сейчас, однако, начать придется издалека.

В середине XIII века неостановимая, казалось, лава азиатской варварской конницы, нахлынувшая из монгольских степей, растоптала Русь на своём пути в Европу. Только на Венгерской равнине, где заканчивается великий азиатский клин степей, ведущий из Сибири в Европу, была эта лава остановлена и хлынула назад в Азию. Но вся восточная часть того, что некогда было Киевско-Новгородской Русью, оказалась на столетия отдаленной европейской провинцией гигантской степной империи, Золотой Орды.

Лишь два с половиной столетия спустя вновь задышала Русь и началось то, что я – по аналогии с процессом, происходившим в то же примерно время на западной окраине Европы, в Испании, – называю русской Реконкистой: отвоевание национальной территории. Десять поколений понадобились Москве, чтобы собрать по кусочкам раздробленную землю и к концу XV века отвоевать свою независимость. В 1480-м последний хан Золотой Орды Ахмат был встречен московской армией на дальних подступах к столице, на реке Угра и, не решившись на открытый бой, отступил. Отступление превратилось в бегство. Ахмат сложил голову в Ногайских степях от татарской же сабли. Золотая Орда перестала существовать. Россия начинала свой исторический марш.

И начинала она его на волне национально-освободительного движения столь успешно, что три поколения после этого страна была, словно пытаясь наверстать упущенное в монгольском рабстве время, в непрерывном наступлении. Могло показаться, что она осознаёт некую историческую цель и упорно идёт к её реализации. Цель эта, насколько можно реконструировать её сейчас непредвзятому наблюдателю, была, похоже, двоякой. Она требовала как завершения Реконкисты, так и успешной церковной Реформации. Только добившись успеха в обоих этих предприятиях, могла Россия вернуться в европейскую семью народов не слабейшей запоздалой сестрой, но равноправным партнером, одной из великих держав Европы.

Международная ситуация этой цели благоприятствовала. Параллельно с распадом северного ударного кулака азиатской конницы стремительно набирал силу новый, южный её кулак – османские турки. В 1453 году они сокрушили Византийскую империю, в 1459 завоевали Сербию, в 1463 – Боснию и к концу XV века – с покорением в 1499-м Черногории – в их руках был весь Балканский полуостров. А подчинив себе в 1475 году Крымское царство и захватив Керчь, турки по сути превратили Черное море в османское озеро.

Мало кто сомневался после этого в Европе, что новая евразийская сверхдержава представляла смертельную опасность её жизненным центрам. Последние сомнения отпали, когда в 1526 году пала под ударами османской конницы Венгрия. Вопрос, казалось, был теперь лишь в том – кто следующий? Мартин Лютер даже пытался обосновать необходимость церковной Реформации тем, что, не пройдя через духовное возрождение, Европа неминуемо станет добычей новой евразийской сверхдержавы. (21)

Из этого изменения политической геометрии в Европе и могла вырасти новая конструктивная роль России. Ибо шли теперь варвары не с Востока, как три столетия назад, а с Юга, рассекая Европу на две части. На пути азиатской конницы лежала теперь не Россия, а Германия. А Москва оказывалась в позиции важнейшего потенциального союзника для любой антитурецкой коалиции.

С высоты нашего времени хорошо видно, какая развертывалась перед нею тогда драматическая альтернатива. Отказавшись от привычки судить по готовым результатам (готовый результат есть нуль, как говорил Гегель, дух отлетел уже в нём от живого тела истории), мы зато обретаем способность увидеть всё богатство возможностей, все развилки предстоявшего России исторического путешествия, увидеть выбор, перед которым она стояла, во всей его полноте.

И едва оказываемся мы в этой позиции, нам тотчас же становится ясно, что заключался этот выбор вовсе не в том, завершит или не завершит она свою Реконкисту. Вопрос был лишь в том, какой ценою будет она завершена. Ценой, как сказал однажды Герцен, «удушения всего, что было в русской жизни свободного», убивая своих Пушкиных и Мандельштамов, изгоняя своих Курбских и Герценов или, напротив, употребляя это духовное богатство на пользу страны. Короче, состоял выбор в том, завершит ли Россия Реконкисту на пути в Евразию или в Европу.

Вот почему определяющую роль играла в этом выборе наряду с Реконкистой церковная Реформация. Именно от её успеха зависело, как употреблены будут культурные ресурсы страны, сосредоточенные в ту пору в церковных кругах. Поможет ли церковь вернуть возрождающуюся Россию к европейской традиции Киевско-Новгородской Руси, ускорив таким образом её воссоединение с Европой, от которой страна была насильственно отрезана варварским нашествием, или, напротив, станет она могущественным препятствием на этом пути?

Я постараюсь показать в этой книге читателю, как почти целое столетие колебалась Москва перед этой цивилизационной альтернативой. Показать, когда и почему предпочла она Европе Евразию. И как привёл её этот роковой выбор к той самой опустошительной национальной катастрофе, с описания которой начиналась эта глава. Но не станем забегать вперед.

                                   НА ПУТИ В ЕВРОПУ

Если наша реконструкция исторических целей Москвы после обретения ею независимости верна, то нетрудно очертить и задачи, от исполнения которых зависела реализация этих целей. Очевидно, что в первую очередь предстояло ей избавиться от последствий ордынского плена. Их было, разумеется, много, этих последствий, но два самых главных били в глаза.

Во-первых, феодальная дезинтеграция создала глубокую путаницу в её экономической и правовой структуре – как единое целое страна практически не существовала. Требовались серьезные административные и политические реформы. Во-вторых, церковь, бывшая на протяжении почти всего колониального периода фавориткой завоевателей, завладела в результате третью всего земельного фонда страны, главного тогда её богатства. И, что еще важнее, неумолимо продолжала отнимать у правительства всё большую его долю. Это тяжелое наследство степного ярма было, впрочем, составной частью всё той же феодальной дезинтеграции. Не отняв у церкви в процессе Реформации её материальные богатства, не освободив её таким образом для исполнения духовной и культурной миссии, центральная власть не могла по сути стать властью (по крайней мере в европейском варианте развития России).

Были, конечно, и другие задачи. Например, покуда страна лежала раздавленная железной монгольской пятой, всю западную часть бывшей Киевско-Новгородской Руси оккупировала Литва. Я не говорю уже о том, что осколки Золотой Орды, малые татарские орды, вовсе не исчезли с распадом бывшей степной империи. Они преобразовались в террористические гангстерские союзы, по-прежнему угрожавшие самому существованию России. Казанская и Ногайская орды держали под контролем великий волжский путь в Иран и в Среднюю Азию. Крымская орда распоряжалась всем югом страны с его богатейшими черноземами. Еще важнее, однако, было то, что инспирируемые османской Турцией, могли они в любой момент возобновить (и возобновляли) былые колониальные претензии Золотой Орды. И, наконец, лишенная морских портов страна была отрезана от Европы. Восстановить с ней морскую связь можно было, используя Белое море, а еще лучше - завоевав порт на Балтике.

Чего нельзя было сделать, это реализовать все цели одновременно. Страна нуждалась в глубоко продуманной и гибкой национальной стратегии, рассчитанной на много десятилетий вперед. С подробным разговором о ней мы, однако, повременим. Просто перечислим, что удалось сделать за первое после завоевания независимости столетие в самом начале истории России, покуда не была она обращена вспять той самой самодержавной революцией, о которой говорили мы во Введении и которая безвозвратно перечеркнула все достижения этого ее реформистского (другими словами, европейского) столетия. Вот что сумела сделать за это время Москва.

– Завершить воссоединение страны, на несколько веков опередив Германию и Италию, а если сравнивать с Испанией или Францией – без гражданских войн, малой кровью, превратившись из конгломерата феодальных княжеств в централизованное государство (символом этого единства стали Судебники 1497 и 1550 годов, установившие в стране единое правовое пространство).

– На поколение раньше своих северо-европейских соседей встать на путь церковной Реформации.

– Создать местное земское самоуправление и суд присяжных.

– Преодолеть средневековую «патримониальность» (при которой государство рассматривалось как  вотчина, «patrimony» княжеского рода),  превратившись в сословную монархию. Говоря словами современного историка, «монархия уже не могла им [самоуправляющимся сословиям] диктовать, а должна была с ними

договариваться». (22)

– Создать национальное сословное представительство (Земский Собор).

– Разгромить две из трех малых татарских орд, Казанскую и Ногайскую, взяв тем самым под свой контроль великий волжский путь.

– Научиться использовать для международной торговли Белое море, а затем и завоевать морской порт на Балтике (Нарву), пользовавшийся, как мы помним, такой необыкновенной популярностью у европейских купцов.

– Отвоевать у Литвы ряд важнейших западнорусских городов, включая Смоленск.

Достижения, как видим, колоссальные. Но еще более крупный задел подготовлен был на будущее – для последнего мощного рывка и окончательного воссоединения с Европой.

Экономический бум первой половины XVI века, стремительное и ничем не ограниченное (напротив, поощряемое государством) развитие спонтанных процессов крестьянской дифференциации и рост городов. Распространение частной (не феодальной) собственности – всё это постепенно создавало русскую предбуржуазию, третье, если хотите, сословие, способное в конечном счете стать, как повсюду в Европе, могильщиком косного и малоподвижного средневековья.

На протяжении всего этого столетия в стране шла бурная – и совершенно открытая – интеллектуальная дискуссия о её будущем, главным образом в связи с перспективой церковной Реформации. Именно это и имею я в виду под «Европейским столетием России» – время, когда самодержавия еще не было, когда русское крестьянство было еще свободным и договорная традиция еще преобладала, когда общество еще принимало активное участие в обсуждении перспектив страны. На ученом языке - время, когда Россия развивалась в рамках европейской парадигмы.

Новые и старые социальные элиты, естественно, конкурировали друг с другом, но ничего похожего на ту истребительную войну между ними, которая началась после 1560 года в ходе самодержавной революции, не наблюдалось. Тем более, что крестьянство, из-за которого весь сыр-бор впоследствии и разгорелся, оставалось в европейском столетии свободным.

То же самое – где-то раньше, где-то позже – происходило в этот период практически во всех европейских странах. Москва, как и Киевско-Новгородская Русь, обещала стать государством, которое никому из современников не пришло бы в голову считать особым, не таким, как другие, выпадающим из европейской семьи. И уж тем более наследницей чингизханской империи.  

Эту реплику поддерживают: Сергей Мурашов

Только на Венгерской равнине, где заканчивается великий азиатский клин степей, ведущий из Сибири в Европу, была эта лава остановлена и хлынула назад в Азию.

Не могу не отметить: вряд ли можно говорить, что монголы "были остановлены", скорее - "остановились", так как оба крупных сражения - при Легнице и Шайо - монголы выиграли с большим преимуществом, совершенно разбив противника, и проиграли лишь несколько местных стычек, не имевших существенного значения... Подлинная причина остановки и возвращения монгольского войска до сих пор, насколько я понимаю, остаётся неизвестной, но я не слышал никаких аргументов в пользу того, что это было как-то связано с каким-то местным сопротивлением...

Янов 3

ПОВОРОТ НА ГЕРМАНЫ

Но чем дальше заходили в Москве европейские реформы, тем ожесточеннее, как мы уже знаем, становилось сопротивление.

В первую очередь потому, что иосифлянская церковь, напуганная мощной попыткой реформации при Иване III, перешла после его смерти в идеологическое контрнаступление. Искусно, как мы еще увидим, связав Реформацию с религиозной ересью, она выработала универсальную идейную платформу, предназначенную навсегда положить конец покушениям государства на монастырские земли. Это и была платформа самодержавной революции.

В обмен на сохранение церковных богатств царю предлагались неограниченная власть внутри страны и тот самый статус вселенского защитника единственно истинной христианской веры, который лег в основу претензий России на миродержавность. Соблазн оказался неотразим. Во всяком случае, для Ивана IV.

Во-вторых, наряду с процессом крестьянской дифференциации, порождавшим, как повсюду в Европе, российскую предбуржуазию, в стране шел параллельный процесс дифференциации феодальной. И центральный бюрократический аппарат все больше и больше опирался против боярской аристократии на стремительно растущий класс служебного дворянства. То был офицерский корпус новой армии централизованного государства, с которым оно – из-за недостатка денег в казне – расплачивалось землей, раздаваемой в условное (поместное) владение. Вместе, разумеется, с обрабатывавшими её крестьянами.

Так же, как церковь нуждалась в самодержавной государственности, чтобы сохранить свои гигантские земельные богатства, служебное дворянство нуждалось в ней, чтобы закрепить за его поместьями крестьян, норовивших перебежать на более свободные боярские земли. Другими словами, складывался военно-церковный блок, жизненно заинтересованный в режиме самодержавной власти, способной подавить сопротивление боярской аристократии, крестьянства и предбуржуазии.

В ситуации такого неустойчивого баланса политических сил и развертывающейся идеологической контратаки церкви решающую роль приобретала личность царя. Он оказался арбитром, в руках которого сосредоточились практически неограниченные полномочия определить исторический выбор страны.

Фокусом этого выбора неожиданно стал вопрос стратегический. Речь шла о том, продолжить ли блестяще начавшееся в конце 1550-х наступление против последнего осколка Золотой Орды, Крымского ханства, и стоявшей за ним Османской сверхдержавы (присоединившись тем самым де факто к европейской антитурецкой коалиции). Или бросить вызов Европе, завоевав Прибалтику (Ливонию),  «повернуть,-- говоря языком царя, -- на Германы», избрав таким образом стратегию по сути протурецкую и оказавшись де факто членом антиевропейской коалиции.

Непредубежденному читателю очевидно, что и выбора-то никакого тут на самом деле не было. Никто не угрожал Москве с Запада и уж тем более из Ливонии, которая тихо угасала на задворках Европы, тогда как оставлять открытой южную границу было смертельно опасно. СОГЛАШАЛСЯ С ЭТИМ ДАЖЕ ЕВРАЗИЕЦ

Г.В. ВЕРНАДСКИЙ, В ПРИНЦИПЕ ПРИЗНАВАВШИЙ, ЧТО ЦАРЬ ИВАН БЫЛ ПРАВ В СПОРЕ С СОБСТВЕННЫМ ПРАВИТЕЛЬСТВОМ, КОТОРОЕ ОТЧАЯННО НАСТАИВАЛО НА АНТИТАТАРСКОЙ СТРАТЕГИИ. «ПОПЫТКА [ЦАРЯ] ДОБИТЬСЯ ВЫХОДА РОССИИ К БАЛТИЙСКОМУ МОРЮ, -- ПИСАЛ ОН, -- НЕ ЯВЛЯЛАСЬ ЕГО ЛИЧНОЙ ПРИЧУДОЙ. РОССИЯ НУЖДАЛАСЬ В ВЫХОДЕ НА ЗАПАД И ДЛЯ ТОРГОВЛИ, И ДЛЯ РАЗВИТИЯ КУЛЬТУРНЫХ СВЯЗЕЙ». (23)

И ТЕМ НЕ МЕНЕЕ ДАЖЕ ВЕРНАДСКИЙ ДОЛЖЕН БЫЛ ПРИЗНАТЬ, ЧТО «НА ЭТОЙ СТАДИИ МОСКВА НЕ МОГЛА ОТСРОЧИТЬ РЕШЕНИЕ КРЫМСКОГО ВОПРОСА, ЛИВОНСКИЙ ЖЕ ВОПРОС ТАКУЮ ОТСРОЧКУ ДОПУСКАЛ. РЕАЛЬНАЯ ДИЛЕММА, С КОТОРОЙ СТОЛКНУЛСЯ ЦАРЬ ИВАН, ОЗНАЧАЛА НЕ ВЫБОР МЕЖДУ ВОЙНОЙ ПРОТИВ КРЫМА И НАТИСКОМ НА ЛИВОНИЮ, А ВЫБОР МЕЖДУ ВОЙНОЙ С ОДНИМ КРЫМОМ ИЛИ НА ДВА ФРОНТА – С КРЫМОМ И ЛИВОНИЕЙ. ИВАН ВЫБРАЛ ПОСЛЕДНЕЕ, И РЕЗУЛЬТАТ ОКАЗАЛСЯ КАТАСТРОФИЧЕСКИМ.» (24)

И кроме того, кому вообще могло прийти в тогдашней Москве в голову после столетий, проведенных в ордынском плену, избрать протатарскую стратегию? Ведь крымчаки, окопавшиеся за Перекопом, давно уже стали в народном сознании символом этого векового унижения. Более того, они продолжали торговать на всех азиатских базарах сотнями тысяч захваченных ими в непрекращающихся набегах русских рабов. Мудрено ли в этих условиях, что московское правительство считало антитатарскую стратегию не только единственно правильной, но и естественной для тогдашней России национальной политикой?

Церковь, правда, считала иначе. Идеологическая опасность Запада была для неё страшнее военной угрозы с юга. Тем более, что церковная Реформация, словно лесной пожар, распространялась уже тогда по всей Северной Европе. А материальный аспект этой Реформации между тем как раз в конфискации монастырских земель и состоял. Следовательно, продолжи Россия марш в Европу, начатый при Иване III, не удержать было монастырям свои земли.

Еще важнее, впрочем, была позиция царя. К концу 1550-х он уже вполне проникся внушенной ему церковниками идеологией самодержавной революции. Она, между тем, предусматривала, как мы уже знаем, что приоритетом внешней политики должна стать вовсе не защита южных рубежей страны от татарской угрозы, но обретение Россией статуса мировой державы. И лучшего способа для реализации этой цели, нежели ударить по «мягкому подбрюшью» ненавистного церковникам «латинства», неожиданно оказавшегося рассадником грозной для них Реформации, нельзя было и придумать. Короче говоря, России предстоял «поворот на Германы».

Что произошло в результате этого стратегического выбора, общеизвестно. В 1560 году царь совершил государственный переворот, разогнав своё строптивое правительство. После учреждения опричнины переворот этот перешел в самодержавную революцию, сопровождавшуюся массовым террором, который в свою очередь перерос в террор тотальный. В результате репрессий погибли не только сторонники антитатарской стратегии, но и их оппоненты, поддержавшие переворот. А в конце концов и сами инициаторы террора. Все лучшие дипломатические, военные и административные кадры страны были истреблены под корень.

Напоминаю я здесь об этом лишь для того, чтоб показать читателю, как неосмотрительна оказалась мировая историография в интерпретации общеизвестного. Никто, в частности, не обратил внимания на сам факт, что именно антиевропейский выбор царя (принципиально новый для тогдашней Москвы) заставил его – впервые в русской истории – прибегнуть к политическому террору. Причем террору тотальному, предназначенному истребить не только тогдашнюю элиту страны, но по сути и то государственное устройство, с которым вышла она из-под степного ярма.

Другими словами, связь между затянувшейся на целое поколение Ливонской войной и установлением в Москве самодержавной диктатуры прошла каким-то образом мимо мировой историографии. Между тем, из неё, из этой основополагающей связи, как раз и следует, что евразийское самовластье принесла России именно культурно – политическая ориентация  на обретение статуса мировой державы. В ней, собственно, и состояла суть самодержавной революции.

Государственное устройство, завещанное стране Иваном III и реформистским поколением 1550-х, требовалось дпя этого разрушить дотла. Ибо не обещало оно ни неограниченной власти царю, ни гарантии иосифлянской церкви, что Реформация не будет возобновлена, ни надежды на обретение статуса мировой державы. Церкви нужно было отрезать страну от Европы, царю – «першее государствование», еслужебному дворянству -- прибалтийские земли. И добиться всего этого без тотального террора оказалось в тогдашней Москве невозможно.

Эту реплику поддерживают: Сергей Мурашов

Янов 4

КАТАСТРОФА

Впрочем, вполне может быть, что гипотеза моя неверна. В конце концов, я – заинтересованное лицо. Я говорю – или пытаюсь говорить – от имени своего потерянного поколения и вообще от имени интеллигенции, которую самодержавие традиционно давило и которая столь же традиционно находилась к нему в оппозиции. И никто еще не доказал, что интересы интеллигенции непременно совпадают с национальными интересами.

Да, мы видели в начале главы, как внезапная катастрофа русских городов и русского крестьянства, случившаяся как раз в эти роковые четверть века Ливонской войны, превратила население преуспевающей страны в «слабый, бедный, почти неизвестный народ». Видели, как именно в эти годы начала вдруг неумолимо погружаться Россия во тьму «небытия и невежества». Но, может быть, перед нами просто хронологическое совпадение? Может, по какой-то другой причине неожиданно устремилась страна от цивилизации к варварству? Попробуем поэтому взглянуть на дело под другим углом зрения, на этот раз непосредственно связанным с «поворотом на Германы».

Ведь и с международным престижем России тоже случилось во время Ливонской войны что-то очень странное. Документы говорят нам: в начале этого поворота царь демонстративно отказался называть в официальных документах «братьями» королей Швеции и Дании, утверждая, что такое амикошонство дозволяет он лишь величайшим суверенам тогдашнего мира – турецкому султану и германскому императору. Только что разбранил он «пошлою девицей» королеву Англии Елизавету и третировал как плебея в монаршей семье польского короля Стефана Батория. Только что в презрительном письме первому русскому политическому эмигранту князю Курбскому похвалялся, что Бог на его стороне, доказательством чему – победоносные знамена Москвы, развевающиеся над Прибалтикой. И что, коли б не изменники, подобные Курбскому, завоевал бы он с Божией помощью и всю Германию. Короче, в начале войны Россия была на вершине своего могущества.

И вдруг всё словно по волшебству переменилось. Как и предвидело репрессированное Грозным правительство, повернув на Германы, царь открыл южную границу, по сути пригласив татар атаковать Москву. И в самом деле, в 1571 году Россия оказывается не в силах защитить собственную столицу от крымского хана, сжегшего её на глазах у изумленной Европы. Мало того, уходя из сожженной Москвы, оставил хан сбежавшему в Ярославль, ЗАТЕМ В ВОЛОГДУ царю такое послание: «А ты не пришел и против нас не стал, а еще хвалился, что-де я  государь Московский. Были бы в тебе стыд и дородство, так ты бы пришел против нас и стоял». Пусть читатель на минуту представит себе, каково было царю, добивавшемуся для России статуса мировой державы и отказывавшемуся «сноситься братством» с европейскими государями, выслушивать такое унизительное – и публичное – нравоучение от басурманского разбойника. Выслушивать – и не посметь ответить.

Впрочем, то ли еще придётся ему выслушать десятилетие спустя от победоносного «латинского» еретика Батория, вторгшегося подобно хану на российскую территорию! Обозвав царя Фараоном московским и волком в овечьем стаде, Баторий также «не забыл, – по словам Р.Ю. Виппера, – кольнуть Ивана в самое уязвимое место: ‘Почему ты не приехал к нам со своими войсками, почему своих подданных не оборонял? И бедная курица перед ястребом и орлом птенцов своих крыльями покрывает, а ты, орел двуглавый (ибо такова твоя печать), прячешься’.» (25)

Падение престижа Москвы доходит до того, что сама она – впервые после Угры! – становится предметом вожделения жадных соседей. Никто больше в Европе не предсказывает ей блестящего будущего. Напротив, предсказывают ей новое татарское завоевание.

И действительно, крымский хан уже распределил области русского государства между своими мурзами и дал своим купцам право беспошлинной торговли в России, которую он опять – будто в старые колониальные времена – рассматривал как данницу Орды. Письмо сбежавшего из Москвы бывшего опричника Генриха Штадена германскому императору так и называется: «План, как предупредить желание крымского царя с помощью и поддержкой султана завоевать русскую землю». Один завоеватель спешил опередить другого.

И спесивый царь, опустошивший и тепрроризировавший свою страну, начинает вдруг сооружать в непроходимых вологодских лесах неприступную крепость – в надежде спрятаться в ней от собственного народа. И на всякий случай вступает в переписку с «пошлою девицей», выговаривая себе право политического убежища в Лондоне. (26) В конечном счете, Москва потеряла не только 101 ливонский город – всё, что за четверть века завоевала, – но и пять ключевых русских городов впридачу. Все это пришлось отдать полякам. Шведам отдали балтийское побережье, то самое «окно в Европу», которое полтора столетия спустя ценою еще одной четвертьвековой бойни пришлось отвоевывать Петру.

Французский историк XVII века де Ту, вообще благосклонно относившийся к Ивану Грозному, вынужден был завершить свой панегирик неожиданно печальным эпилогом: «Так кончилась Московская война, в которой царь Иван плохо поддержал репутацию своих предков... Вся страна по Днепру от Чернигова и по Двине до Старицы, края Новгородский и Ладожский были вконец разорены. Царь потерял больше 300 тысяч человек, около 40 тысяч были отведены в плен. Эти потери обратили области Великих Лук, Заволочья, Новгорода и Пскова в пустыню, потому что вся молодежь этого края погибла в войне, а старики не оставили по себе потомства». (27)

Де Ту ошибался. Он не знал, что по тогдашним подсчетам до 800 тысяч человек погибло и было уведено в плен татарами только после их похода на Москву в 1571-м. Учитывая, что население тогдашней России составляло около десяти миллионов человек, получается, что жизнью каждого десятого, тяжелейшими территориальными потерями, неслыханным национальным унижением расплачивалась поставленная на колени страна за попытку своего царя осуществить первый в истории Русский проект.

Как сырьевой рынок и как удобный способ сообщения с Персией она, конечно, никуда не делась и после Ливонской войны. Перестала она существовать лишь как один из центров мировой торговли и европейской политики. И не в том беда была, что её больше не боялись, а в том, что перестали замечать. Из европейского Конгресса исключили Москву еще в 1570 году в Штеттине, в разгар Ливонской

войны. (28) Еще хуже было то, что, как пишет один из лучших американских историков России Альфред Рибер, «Теоретики международный отношений, даже утопические мыслители, конструировавшие мировой порядок, не рассматривали больше Москву как часть Великой Христианской Республики, составлявшей тогда сообщество цивилизованных народов». (29) Вот же чем объясняется замечание М. Андерсена, на которого мы ссылались в начале этой главы, что в XVII веке знали о России в Англии меньше, чем за столетие до этого. Короче, первая попытка обрести статус мировой державы привела не только к полному разорению страны, но и к её отлучению от цивилизации.

Тут мне, наверное, самое время отказаться от выводов. Ибо в противном случае пришлось бы констатировать, что интересы интеллигенции, от имени которой я пытаюсь здесь говорить, действительно каким-то образом совпадают с национальными интересами России.

Эту реплику поддерживают: Сергей Мурашов

Янов 5

          ИВАНИАНА. «ИСТОРИОГРАФИЧЕСКИЙ КОШМАР»

Так, по крайней мере, свидетельствуют факты. Но не так думали русские историки. Их заключение было прямо противоположным. От одного из них вы могли услышать, что именно в своем решении выступить против Европы «Иван Грозный встаёт как великий политик» (И.И. Смирнов). От другого, что именно в Ливонской войне «встаёт во весь рост крупная фигура повелители народов и великого патриота» (Р.Ю. Виппер). От третьего, что царь «предвосхитил Петра и проявил государственную проницательность» (С.В. Бахрушин).

Это всё советские историки. Но ведь и подавляющее большинство их дореволюционных коллег придерживалось аналогичной точки зрения. И уж во всяком случае, никто из них(ЗА ИСКЛЮЧЕНИЕМ Н.И. КОСТОМАРОВА И, КАК МЫ УЖЕ ЗНАЕМ, ВЕРНАДСКОГО)  никогда не интерпретировал Русский проект Грозного царя и Ливонскую войну как историческую катастрофу, породившую евразийское самодержавие. Никто даже не попытался серьезно рассмотреть альтернативы этой войне, словно бы «поворот на Германы» был естественной, единственно возможной для России стратегией в середине XVI века.

Почему?

Для меня этот вопрос имеет столь же драматическое значение, как и вопрос о причинах катастрофы. В самом деле, о жизни Ивана Грозного и его характере, о его терроре и опричнине написана за четыре столетия без преувеличения целая библиотека: статьи, монографии, памфлеты, диссертации, оды, романы – тома и тома. И нет в них примиренных коллизий. Шквал противоречий, неукоснительно воспроизводящийся из книги в книгу, из поколения в поколение, из века в век – вот что такое на самом деле Иваниана.

Всё, что историки, романисты, диссертанты и поэты думали о сегодняшнем дне своей страны, пытались они обосновать, подтвердить, подчеркнуть или оправдать, обращаясь к гигантской фигуре Ивана Грозного. Русская история не стояла на месте. И вместе с нею двигались интерпретации, апологии, обвинения и оправдания ключевого её персонажа. ЗАЧЕМ ДАЛЕКО ХОДИТЬ, ВИДИМ МЫ ЭТО И В СЕГОДНЯШНЕЙ МОСКВЕ, ГДЕ ДИССИДЕНТСКИЕ ГРУППЫ ВНУТРИ ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ ЯРОСТНО НАСТАИВАЮТ ДАЖЕ НЕ НА ПОЛИТИЧЕСКОЙ РЕАБИЛИТАЦИИ ГРОЗНОГО, КАК ИХ ПРЕДШЕСТВЕННИКИ, НО НА ПРИЧИСЛЕНИИ ЕГО К ЛИКУ СВЯТЫХ. ДРУГИМИ СЛОВАМИ, НА МОРАЛЬНОМ ЕГО ОПРАВДАНИИ, НА КАНОНИЗАЦИИ ДЕРЖАВНОГО ПАЛАЧА И «НЕИСТОВОГО КРОВОПИЙЦЫ», ГОВОРЯ СЛОВАМИ КАРАМЗИНА, НА ПРОСЛАВЛЕНИИ ЦАРЯ, ПО ПОВОДУ КОТОРОГО С.М. СОЛОВЬЕВ ЗАКЛИНАЛ ПОТОМКОВ: «ДА НЕ ПРОИЗНЕСЕТ ИСТОРИК СЛОВО ОПРАВДАНИЯ ТАКОМУ ЧЕЛОВЕКУ».

ВПРОЧЕМ, НИ К. ДУШЕНОВ, РЕДАКТОР ЖУРНАЛА «РУСЬ ПРАВОСЛАВНАЯ», НИ А. ЕЛИСЕЕВ, РЕДАКТОР ДРУГОГО ДИССИДЕНТСКОГО ЖУРНАЛА «ЦАРЬ-ГРАД», ВОЗГЛАВЛЯЮЩИЕ КАМПАНИЮ ПРОСЛАВЛЕНИЯ ГРОЗНОГО, НЕ ИСТОРИКИ. И НЕ ОБНАРУЖИЛИ ОНИ НИКАКИХ НОВЫХ ДОКУМЕНТОВ, ПОЗВОЛЯЮЩИХ СТОЛЬ БЕСПАРДОННО РЕВИЗОВАТЬ ПРИГОВОР КАРАМЗИНА И СОЛОВЬЕВА. НО НЕДОСТАТОЧНО ЛИШЬ ОБЪЯВИТЬ ИХ неистов СТВО  «РЕЛИГИОЗНОЙ ИСТЕРИКОЙ И КЛИКУШЕСТВОМ», КАК ДЕЛАЕТ ИСТОРИК-БОГОСЛОВ А.Л. ДВОРКИН. (30) НЕДОСТАТОЧНО ПОТОМУ, ЧТО ОНИ, КАК И ВСЕ ПРЕЖНИЕ АПОЛОГЕТЫ ГРОЗНОГО ЦАРЯ, ТОЧНО ОТРАЖАЮТ ТЕНДЕНЦИИ СВОЕГО ВРЕМЕНИ (В ДАННОМ СЛУЧАЕ БЕСПРЕЦЕДЕНТНУЮ МОРАЛЬНУЮ ДЕГРАДАЦИЮ ЗНАЧИТЕЛЬНОЙ ЧАСТИ ОБЩЕСТВА). И ПРАВ БЫЛ ПОЭТОМУ МИТРОПОЛИТ КРУТИЦКИЙ И КОЛОМЕНСКИЙ ЮВЕНАЛИЙ, КОГДА ЗАМЕТИЛ В ДОКЛАДЕ АРХИЕРЕЙСКОМУ СОБОРУ В ОКТЯБРЕ 2004 ГОДА, ЧТО «ВОПРОС О ПРОСЛАВЛЕНИИ ИВАНА ГРОЗНОГО –  ВОПРОС НЕ СТОЛЬКО ВЕРЫ, РЕЛИГИОЗНОГО ЧУВСТВА ИЛИ ДОСТОВЕРНОГО ИСТОРИЧЕСКОГО ЗНАНИЯ, СКОЛЬКО ВОПРОС ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ БОРЬБЫ». (31)

И ТАК БЫЛО ВСЕГДА – НА ПРОТЯЖЕНИИ ВСЕХ ЧЕТЫРЕХ СТОЛЕТИЙ ИВАНИАНЫ. В этом смысле тема Грозного царя в русской литературе есть по сути модель истории русского общественного сознания (даже в одном этом качестве заслуживает она специального исследования -- и потому именно Иваниане посвящены заключительные главы этой книги)

Много раз на протяжении русской истории лучшие из лучших, честнейшие из исследователей признавались в отчаянии, что загадка Ивана Грозного скорее всего вообще не имеет решения. И потому не может иметь конца Иваниана. По крайней мере до тех пор, покуда не закончится история России.

В XVIII веке Михайло Щербатов произнёс по этому поводу злополучную, ставшую классической фразу, что царь Иван «в толь разных видах представляется, что часто не единым человеком является». (32) В XIX веке знаменитый тогда идеолог русского народничества Николай Михайловский писал: «Так-то рушатся одна за другою все надежды на прочно установившееся определенное суждение об Иване Грозном... Принимая в соображение, что в стараниях выработать это определенное суждение участвовали лучшие силы русской науки, блиставшие талантами и эрудицией, можно, пожалуй, прийти к заключению, что сама задача устранить в данном случае разногласия есть нечто фантастическое... Если столько умных, талантливых, добросовестных и ученых людей не могут сговориться, то не значит ли это, что сговориться и невозможно?» (33)

Уже в XX веке один из самых замечательных советских историков Степан Веселовский горько заметил: «Со времени Карамзина и Соловьева было найдено и опубликовано очень большое количество новых источников, отечественных и иностранных, но созревание исторической науки подвигается так медленно, что может поколебать нашу веру в силу человеческого разума вообще, а не только в вопросе о царе Иване и его времени». (34. Удивительно ли, заметим в скобках, что именно Веселовский и назвал эту ситуацию историографическим кошмаром?)

Да, многое было в Иваниане – были открытия и были разочарования, были надежды и было отчаяние. Но нас в данном случае интересует не то, что в ней было, а то, чего в ней не было. А не было в ней, как мы уже упоминали, гипотезы о Грозном царе как о прародителе, чтоб не сказать изобретателе русского самодержавия. И представления о Русском проекте и о Ливонской войне, как о своего рода алхимической лаборатории, в которой родилось это чудовищное политическое устройство И ЗАКАЛИЛАСЬ «МУТАЦИЯ» РУССКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ, обрекшая Россию на повторяющуюся национальную трагедию, тоже не было. Почему?

                                  

ДЛЯ УМА ЗАГАДКА?

Но может быть, все-таки недоставало необходимых для этого документов или текстологических исследований, которые открыли бы глаза историкам? Увы, их было более, чем достаточно. Знали это эксперты и в России и на Западе. «Можно считать, – писал в 1964 году в книге, опубликованной в Москве, Александр Зимин, – что основные сохранившиеся материалы по истории опричнины в настоящее время уже опубликованы». (35) Еще более решительно признал это Энтони Гробовский в

1969-м в книге, опубликованной в Нью-Йорке: «Дискуссия об Иване IV идет не по поводу мелких деталей – нет согласия по вопросу о смысле всего периода. Едва ли можно обвинить в этом недостаток источников. Даже беглое ознакомление с работами Карамзина и Соловьева и, например, Зимина и Смирнова обнаруживает, что основные источники были доступны и известны уже Карамзину и что преимущество Зимина и Смирнова перед Соловьевым крайне незначительно». (36)

Так ведь и я о том же – о «смысле всего периода» – который заведомо невозможно постичь, не выходя за его рамки, как невозможно судить о природе семени, не зная, что из него произросло. Согласиться со Щербатовым или с Михайловским, или с Карамзиным, что смысл Иванова царствования навсегда останется «для ума загадкой», могут лишь эксперты, добровольно замкнувшие себя в XVI веке. Но ведь то, что сотворил над Россией Грозный, не умерло вместе с ним. ПОБЕДИВШАЯ ПАТЕРНАЛИСТСКАЯ ТРАДИЦИЯ, ЗАКРЕПЛЕННАЯ В МОЩНЫХ ИНСТИТУТАХ САМОДЕРЖАВИЯ И КРЕПОСТНИЧЕСТВА, ОТРЕЗАЛА СТРАНЕ ПУТЬ К ПОЛИТИЧЕСКОЙ МОДЕРНИЗАЦИИ – НА СТОЛЕТИЯ. ГЕГЕМОНИЯ ГОСУДАРСТВА НАД ОБЩЕСТВОМ стала политической основой нашей трагедии. Не поняв этого, историки-эксперты прошли мимо её завязки.

Эту реплику поддерживают: Сергей Мурашов

А теперь попытаюсь ответить на Ваш вопрос о демократии в России. Получается ли демократия в России? Да, получается! Демократия по своей природе исторична, то есть находится в процессе становления всегда, более того, она сама явялется генератором исторического времени, времени политической модернизации. И демократия есть история ее институтов, а эта история у нас, несомненно, есть, хоть и искаженная самодержавием (в широком смысле слова).

Еще раз: в России есть эта история. история трагическая, но, самое главное СОБСТВЕННАЯ, автохтонная,так сказать, не привнесенная извне. И началась она с реформ Ивана Третьего, с Земского собора, с суда присяжных, с нестяжательской попытки Реформации в России, с Судебника 1550 года и его 98 статьи. Продожатеся собственная история и драма собственной российской демократии в наше время,и вот прямо сейчас.

И МЫ ЯВЛЯЕМСЯ ЕЕ УЧАСТНИКАМИ. И поэтому судьба демократии в России зависит от нас. В том числе от того, как мы мыслим и как понимаем историю России вообще,и историю демократии (и самодержавия, и крепостничества) в ней в частности. Потому что, от того, как мы мыслим, зависит наш политический и нравственный выбор в непосредственной исторической ситуации, особенно в той ситуации, в которой мы все находимся сейчас. Так что вопрос: "получается ли у нас демокаратия" не только и не столько теоретический. Она получается и получится только. если мы, русские европейцы,  найдем в себе мужество интеллектуально и политически участвоввать в ее окончательном институциональном утвреждении в России. В том числе это участие проявляется в нашей полемике на "Снобе", при всей кажущейся удаленности этой полемики от событий. Но это иллюзия. Мы в самой гуще событий, и наше понимание влияет на эти события. И даже если это влияние ничтожно мало, но теория малых возмущенй говорит нам, что оно часто непредсказуемо. и иногда носит решительный характер. Какой - мы не знаем. Поэтому мы обязаны продолжать делать усилия к ПОНИМАНИЮ прежде всего.   

Эту реплику поддерживают: Сергей Мурашов

Михаил, у меня, правда, нет желания писать пространные исторические труды в обоснование внеисторических концепций вроде борьбы демократии с тоталитаризмом со времен Киевской Руси. Взять хотя бы Земский собор - в XVI веке это был скорее телевизор власти - туда собирали землю, главным образом, людей, обличенных властью на местах, чтобы проинформировать о решениях царя и заставить ретранслировать их у себя дома. Некоторым подобием парламента становятся Земские соборы лишь в XVII века. Правда, со множеством оговорок. Это телевизор, но к программе новостей добавилось еще и ток-шоу. Тем не менее именно в XVII веке появляются первые зачатки публично-правового представления о государстве. Это гораздо важнее, чем суды присяжных - вообще институт очень древний, военно-племенной. Думаю, они существовали в том или ином виде и до Ивана Грозного. История для меня - не аргумент в споре, а способ понять себя. Мне действительно интересно, почему демократия в России буксует. В своих исторических статьях об отставании от Европы и о "твердой руке" я свою точку зрения изложил. Есть ли у меня программа действий на будущее? Есть - просвещение, развитие института собственности, защита и поощрение частной инициативы. При сохранении автократии. Последовательная демократия сейчас просто передаст власть в руки гопоты и националистов. 

На самом деле и у Вас, Николай,  и у Янова работают некоторые теоретические схемы. Но только Янов честно, как большой историк и мыслитель, делает эту схему ЯВНОЙ, и тем самым она становится предметом открытого обсуждения, и попадает под огонь, и открывается огню, а Вы, и сотни других историков-"экспертов" пользуются схемами имплицитными и тем самым очень жесткими, обычно доставшимися  от некоей учебной академической традиции. При этом сама имплицитность, латентность этого схематизма умышленно (для всяческой самозащиты, и внешней, и внутренней) не выводится в ясное поле сознания, и тем самым критики. И происходит классическая "академическая" манипуляция: спор СХЕМ  (одна из которых  эксплицитна, а другая закрыта) выставляется как спор между "теоретизированием", "схематизмом", "внеисторическими концепциями" и якобы простым следованием фактам и очевидностям. Что касается проблем демократии и автократии, то соглашусь, что последовательная демократия вещь чрезвычайно рискованная. Но сейчас, Николай, проблема именно в автократии, переходящей в псевдототалитаризм. Именно она, вместо того. чтобы строить экономическую инфраструктуру последние 10 лет, окончательно превратила Россию в газовый пузырь, в систему, абсолютно лишенную обратных связей. И это отсутсвие обратных связей  (которые обспечиваются ТОЛЬКО демократическими институтами) приведет этот пузырь, причем неизбежно, к громкому БУМ.   

Эту реплику поддерживают: Сергей Любимов, Сергей Мурашов

Дорогой Миша, спасибо за мужественную защиту

европейской России и за цитаты. Увы, как метод продолжения диалога с Николаем они цели не достигают, он их просто не читал, как видно из его замечания, что недосуг ему заниматься "борьбой демократии и тоталитаризма в КИЕВСКОЙ РУСИ". Иначе говоря, не только не читал, но даже и не посмотрел и понятия не имеет, о чем там речь. И как опытный журналист уверен, что такую массу текста на экране БЕЗ КАРТИНОК никто никогда не одолеет. Остается лишь недеятся, что он ошибается, хотя, честно гоаоря, надежда слабая.

Скажу лишь, что его убеждение, что демократия в России неизбежно отдала бы власть в руки гопоты, напомнило мне знаменитое письмо Победоносцева Александру III, чтоб не сказать буквально его повторяет. 

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев

Все ПРОМАХИ в реформах в России, их недоделанность, неосознанно опираются на "мутацию", которая произошла с политической традицией России именно благодаря Грозному. Насчет ненадежности источников об эпохе до Грозного, раннего Грозного, и после его болезни, когда его охватило "адское вдохновение"  - это просто неправда. Источников огромное количество, и все они исследованы вдоль и попрек, проблема именно в СХЕМЕ понимания, Единственная схема, которая дает полное понимание всей логики (вовсе не примитивной цепочки причин и следствий), а именно сложнейшей, но вполне уже прозрачной, если дать себе труд внимания,  логики самодержавных выпадений во тьму, и либеральных "оттепелей" дана пока только у Янова. При этом без малейших натяжек, с учетом всех "но", с подробным диалогом со всеми очными и заочными оппонентами и их аргументацией. Эта работа Янова дает нам колоссальную надежду, кроме всего прочего. Она с полной ясностью показывает, что правовая либеральная европейская  традиция ИЗНАЧАЛЬНА в России, а не ЗАИМСТВОВАНА, и была преступно искажена, изуродована до неузнаваемости (но НЕ УНИЧТОЖЕНА) страшным, первым в истории ТОТАЛЬНЫМ государственным  (впервые в истории обоснованным иосифлянской идеологией сакрального "першего государствования" ) террором Грозного. Это - главный поворот, и главный результат исследований Янова. И, согласитесь,это весьма нетривиально, и прежде всего для обретения нами своей подлинной исторической и личностной идентичности. Мы - НЕ западники (западники, в отличие от пушкинского декабристского поколения, как раз следовали стереотипу "привнесенности извне") ! Мы исконные русские нестяжательные европейцы, которые ВСЕГДА были на Руси, и в страшной русской истории, и в страшных очередных террорах всегда сохраняли идентичность, и способствали европейским ПОВОРОТАМ России. И способствуем всеми силами ума и воли очередному, и уверен, последнему, чем бы он не закончился,  повороту сейчас, в дни сгущающийся тьмы.        

Эту реплику поддерживают: Сергей Мурашов, Лариса Новицкая

При этом совершенно НЕ важно, что помнит, а что не помнит народ, народ никогда ничего не помнит, и не хочет помнить. Все дело именно в том, что помнят интеллектуалы, на которых лежит ответственность выбора в точках неустойчивости. И если есть хоть тысячная доля шанса, что понимание нашей истории когда-то сможет сработать в моменты личного ВЫБОРА какого-то будущего политика, мы ОБЯЗАНЫ способствовать этой доле шанса, причем всеми своими силами.

Эту реплику поддерживают: Сергей Мурашов, Лариса Новицкая

Друзья, я не думал, что пять слов могут вызвать такое многословие в ответ. Повторяю, мне интересно то, что интересно. Остальное - я, наверняка субъективно, игнорирую. 

Уважаемый Николай, Ваш ответ лукав, и явно не соответствует тому, что видно в Ваших талантливых и ярких исторических статьях (говорю без всяких комплиментов то, что думаю) , да и в Ваших комментариях. Если Вас действительно и всерьез интересует судьба России и вопрос почему с демократией в нашей стране что-то не так, то наша полемика никак не может быть Вам неинтересна,  следовательно , не может быть предметом Вашего игнорирования. Но я принимаю Ваш месседж и замолкаю. 

Николай, спасибо за интереснейшую статью!

Жду продолжения, где надеюсь ознакомиться с Вашим разбором институциональных реформ великой государыни. 

Алексей, институциональные реформы - это для учебника истории. Я все-таки его не собирался писать. Меня интересовал вопрос восприятия власти и самоописания власти. Так что боюсь Вас разочаровать. К тому же про это столько всего написано. Это слишком дискуссионный вопрос. Коротко и изящно не получится. У меня есть свой взгляд на этот сюжет, но его обоснование будет диким занудством, выходящим за рамки формата Сноба. 

Николай, вот этот последний аргумент звучит странно. На "Снобе" шла полемика на гораздо более абстрактные научные, физические,лингвистические, философские темы, с весьма большим количеством комментариев и читателей ( в моем блоге, например, до 30-40 тысяч просмотров и сотен комментов) . Ваши профессиональные и подробные аргументы в полемике с Яновым ОЧЕНЬ важны для многих и многих людей, для которых история России последних 400 лет важна также, как и история,которая сейчас непосредственно творится. 

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров

Михаил, ну я же не блогер Сноба, я редактор, у меня есть свое представление об уместности того или иного высказывания. Это очень специальный вопрос. Я могу только адресовать к названным в статье авторам, гораздо более компетентным. 

Вот, например, я считаю, что указы Екатерины по межеванию земель, веротерпимости и либерализации экономической деятельности гораздо важнее, чем принято считать. Но чтобы эти сюжеты внятно изложить нужно страниц сто написать. На что это похоже?

Ну, в этом вопросе, Вы полностью совпадаете с Яновым. И я к этому присоединяюсь!

Вопросы гораздо более важные и проблематичные: это фигуры  Грозного и Петра. Насколько я понимаю ,Судебник 1550 года и его 98 (констиnуционная)  статья были результатом деятельности боярской партии, стремящейся к ограничению монархии, и именно они стали поводом для Грозного развернуть тотальный террор, и превратить нарождавшуюся абсолютную монархию с аристократическими ограничениями власти, в новый тип монархической власти - русское  "сакральное" самодержавие, которое есть смертельная смесь остатков абсолютизма с восточной деспотией и крепостничестом. Все это - разные субстраты в этой адской смеси, которая до сих пор уничтожала и продолжает уничтожать Россию.  

Царствование Грозного хуже документировано, поэтому все это спекуляции. Можно так сказать, можно иначе. Этот тип историописания мне совершенно не интересен, не люблю притягивать за уши. Грозный - обычный деспот, испытывавший границы дозволенного моралью и обычаем. Испытал, спился и помер. Вот и вся его история. Смута и царствование Михаила Романова гораздо интереснее, потому что это было собирание государства и первая в нашей истории рефлексия по поводу русского пути. Коротко я об этом уже писал. И еще. Я движение к демократии вовсе не считаю движением к свету. Гораздо интереснее понять, почему в России это именно так. Демократия тут не получается. 

Николай, хуже, это в ДАННОМ конкретном случае, нам мой взгляд,  не аргумент. Тем более, что история опричнины (например, как минимум, Синодик), документирована достаточно подробно, для того, чтобы обсуждать Иваниану (термин Янова) всерьез, и актуально, что и делали и Соловьев, и Ключевский, и многие другие. Но, поскольку я совсем не специалист, а просто предельно заинтересованый любитель, то подождем подробного (надеюсь) ответа Александра Львовича.   

Дорогой Миша, скажи пожалуйста, почему один Грозный, живший 500 лет назад, обрек Россию на все то, что  мы имеем, а Турции, несмотря на то, что там таких грозных было штук 10 по меньшей мере, удалось стать демократической страной? Хоть в ЕС ее и не пускают, но разделение властей там есть, т.е. по вашим критериям они европейцы (кстати и американцы так думают). Не следует ли присмотреться к событиям не столь отдаленным от нас по времени. Кстати, и очевидцев можно опросить, что в случае с эпохой Ивана 3его затруднительно...

Эту реплику поддерживают: Николай Усков

Николай, я понимаю, что формат Сноба—не формат учебника, обоснования тут не всегда уместны. Мне было бы интересно узнать, в чем, на Ваш взгляд, состоят главные заслуги Екатерины, достижения ее правления. В чем ее величие. Ваше суждение, пусть и без особых обоснований.