Все новости
Редакционный материал

Мод Жульен: Рассказ дочери. 18 лет я была узницей своего отца. Отрывок из книги

Психотерапевт Мод Жульен написала книгу «Рассказ дочери. 18 лет я была узницей своего отца» (издательство «Бомбора»), в которой рассказала о непростом детстве и насилии со стороны отца. Ежедневно в течение 18 лет девочка подвергалась различным испытаниям, которые, по мнению ее отца, должны были сделать ее сверхчеловеком. «Сноб» публикует одну из глав
15 декабря 2019 9:45
Фрагмент картины Джованни Фаттори Иллюстрация: Wikipedia

Середина ночи. Мы втроем спускаемся по лестнице в подвал. На мне свитер, надетый поверх пижамы, но я босая. Обычно мне не разрешают ходить босиком, чтобы я не подхватила простуду. Я дрожу, спускаясь по ступеням, боясь наступить на что-нибудь острое и порезать ногу. Передо мной — внушительный силуэт отца. Позади — мать, запирающая дверь. Зачем она ее запирает? Я не понимаю, что происходит, и меня начинает трясти. С каждым шагом мы еще чуть глубже погружаемся в запах подвала — вонь влажности и плесени, от которой у меня скручивает желудок.

Отец усаживает меня на стул, поставленный в центр самого большого подвального помещения. Я слышу его тяжелое дыхание и вижу колючую седую щетину, которая отросла с тех пор, как он брился вчера утром. Я исподтишка оглядываюсь, опасаясь увидеть мышей. Недалеко высится угольная куча, и за ней вполне могут прятаться крысы. При мысли об этом я едва не лишаюсь сознания.

— Будешь сидеть здесь, не двигаясь, — говорит отец. — Будешь медитировать на смерть. Раскрой свой мозг.

Я понятия не имею, что это означает, но понять даже не пытаюсь. Чего еще он от меня потребует? Что случится со мной? Они же не оставят меня здесь… или оставят? И вот мой худший страх становится реальностью: я слышу, как они уходят у меня за спиной, а потом в подвале гаснет свет. От лестницы еще недолго исходит слабое свечение. А потом вдруг наступает тьма.

Они ушли — и выключили свет.

Мои глаза лихорадочно вглядываются в полную темноту. Лишь уши способны что-то разобрать, и то, что они слышат, бросает меня в бездну ужаса. Туча мерзких звуков, издаваемых маленькими животными, движущимися в темноте, мечущимися, бегающими, останавливающимися, роющимися и снова бросающимися врассыпную. Внутри я пронзительно кричу, но ни один звук не выходит наружу, потому что мои губы крепко сжаты и дрожат.

Отец говорил мне, что, если я открою рот, мыши или даже крысы почуют это, заберутся вверх по мне, залезут в рот и станут жрать меня изнутри. Он видел, как несколько людей умерли таким образом в подвалах, когда прятался от бомбежек во время Первой мировой войны. Я опасаюсь, что мыши могут забраться внутрь и через уши. Но если я закрою их руками, то ничего не услышу. Я буду слепа и глуха.

Я — жалкая лужица страха. Стараюсь как можно меньше двигаться и дышать. Силой подавляю дрожь и закусываю щеки изнутри, чтобы не стучать зубами. Я пытаюсь исчезнуть, сделаться прозрачной, несуществующей. Может быть, грызуны позабудут, что я здесь. Но мне тошно до самого нутра. Я боюсь, что у меня не выдержит мочевой пузырь; уж этот-то запах наверняка немедленно привлечет целое семейство крыс.

Я слышу, как деятельно стучат вокруг меня их маленькие лапки. Иногда их топоток становится ближе. Иногда я слышу, как одна из них останавливается и трогает ножку моего стула. От этого мои внутренности словно разжижаются. Ступни рефлекторно взлетают над полом. Я держу их поджатыми, но это болезненное усилие. Мне то и дело приходится их опускать. Я делаю это с безмерной осторожностью, чтобы не наступить прямо на спинку или зубы какого-нибудь грызуна.

Наконец, свет возвращается: мать вернулась забрать меня. Я не столько иду, сколько лечу к лестнице и поднимаюсь по ней практически на четвереньках, так быстро, как хватает сил. К этой открытой двери, до которой я просто обязана добраться прежде, чем она закроется снова. Я знаю, что причин, по которым она может сейчас закрыться, нет. Но какой-то голос внутри меня вопит: «Торопись, быстро выбирайся, иначе тебя запрут здесь навечно». Я слышу за спиной голос матери: «Поглядите только на эту трусиху!» А мне и наплевать. Я должна выбраться.

В ту ночь я ушла в такое далекое место внутри своей головы, страх так глубоко отпечатался в моем теле, что я не помню чувства облегчения, когда это закончилось. Я не помню остаток той ночи, не помню, как заснула и в каком состоянии была, когда проснулась.

Издательство: Бомбора

Следующий день был таким же, как обычно. Не было никакой компенсации ни за пропущенные часы сна, ни за эмоциональные мучения во время моего испытания.

— А иначе что это было бы за испытание? — говорит отец.

Спустя месяц родители снова будят меня посреди ночи, и я мгновенно понимаю: это было не одноразовое испытание, это был лишь первый из ряда ежемесячных сеансов тренировок, которым они собираются меня подвергнуть. Не знаю, как мне удается переставлять ноги. Я спускаюсь по этим ступеням как автомат, даже не пытаясь сбежать. Словно я прикована к ленте конвейера, тянущего меня к ломтерезке, которая нарубит меня на куски. Вскоре меня оглушает тошнотворная вонь подвала. Я снова задыхаюсь в ужасе абсолютной тьмы и безмолвия. Что есть сил молюсь, чтобы это закончилось, чтобы я исчезла. Я прошу о смерти, я умоляю ее прийти и забрать меня. Вот это означали слова «медитация на смерть»?

Однажды ночью, когда мы втроем спускаемся в подвал, мой высоченный отец забывает наклониться и с разгону врезается лбом в металлический брус. Мое испытание немедленно забыто. Когда отец ранен или болен, все сразу же прекращается, пока он не поправится. Так что мы спешим обратно по лестнице, чтобы полечить его рану. Я испытываю тайное облегчение, но при этом чувствую себя виноватой. Я плохая дочь, если радуюсь ранению отца. Плохая дочь, которой придется заплатить за свои плохие мысли.

Мне не приходится ждать слишком долго. В следующем месяце отец не идет со мной, когда я спускаюсь в подвал. На пути вниз я замечаю, что кусок желтого поролона приклеен там, где он в прошлый раз ударился головой. С внезапной вспышкой ностальгии вспоминаю неожиданное счастье, которое ощутила тогда. Итак, я действительно плохой человек. А вот и мое наказание: прежде чем усадить на стул, мать заставляет меня надеть жилет с нашитыми на него маленькими колокольчиками. У меня больше нет возможности опереться о спинку, а это означает, что нет возможности поджимать ноги. Если я шевельнусь, родители услышат звон маленьких колокольчиков. Я решаю, что это не имеет значения. Больше ничто не имеет значения.

Но я чувствую, как стук моего сердца ускоряется — прямо пропорционально тому, насколько высоко по лестнице поднимается мать. Свет гаснет; я слышу поворот ключа в замке. И снова меня охватывает тьма. Снова я становлюсь рабой этих звуков. На этот раз я обута — на мне туфли. Время от времени я сдвигаю их вместе, очень стараясь не дать звякнуть колокольчикам на куртке. Должно быть, это помогает, поскольку сразу после того, как я стукну туфлями друг о друга, становится слышно, как разбегаются в стороны маленькие лапки.

Отец рассказывает, почему мне необходимо медитировать на смерть: чтобы я привыкла к царству мертвых, чтобы я свободно чувствовала себя с мертвецами, а они себя — со мной. Тьма позволяет нам беседовать с ними. Впоследствии мне придется путешествовать между царством живых и царством мертвых. Не думаю, что отец знает, что я боюсь не мертвецов, а крыс. Я ничего не говорю, потому что уверена: если бы он об этом узнал, то придумал бы что-нибудь ужасное, чтобы излечить меня от этого страха.

Поддержать лого сноб
0 комментариев
Зарегистрироваться или Войти, чтобы оставить комментарий
Читайте также
Анна Алексеева
На днях исполняется год закону о декриминализации домашнего насилия. «Сноб» выяснил, почему за это время не изменилось ничего
Георгий Бовт
В Совете Федерации появился законопроект «О профилактике семейно-бытового насилия в Российской Федерации». Тем самым государство косвенно признает, что с декриминализацией домашнего насилия три года назад «промашка» вышла. Однако это не значит, что в данной части семейных отношений законодатели готовы пойти по западному пути решения проблемы и полностью отказаться от реверансов в сторону мракобесов и охранителей
Сегодня, 25 ноября, Международный день борьбы за ликвидацию насилия в отношении женщин. Всего за 2 дня до этого в Москве и Санкт-Петербурге прошли акции против принятия в России закона о профилактике семейно-бытового насилия. Екатерина Тягай, адвокат Оксаны Пушкиной, автора законопроекта о насилии в семье, партнер и руководитель практики Особых поручений (Sensitive Matters) Коллегии адвокатов Pen & Paper объясняет, почему государству есть дело до того, что творится в семье и как это должно быть отрегулировано