Все новости
Редакционный материал

Отрывок из книги Патриции Черчленд «Совесть. Происхождение нравственной интуиции»

Что же такое совесть и откуда она берется — присуща человеку от природы или это воспитательный элемент, какие процессы происходят в мозге, когда человек решается рассказать правду о недоброжелательных намерениях другого, что такое муки совести и почему иногда совесть «засыпает»? Ответы на эти и другие вопросы можно найти в книге «Совесть. Происхождение нравственной интуиции» Патриции Черчленд, Заслуженного профессора философии Калифорнийского университета в Сан-Диего, которая вышла в издательстве «Альпина нон-фикшн». «Сноб» публикует одну из глав
27 ноября 2020 16:10
Фото: Adam Cao/Unsplash

Аристотель считал, что взвешенность в нравственных суждениях — да и в практических решениях — это навык. И мы, как он полагал, должны взращивать и совершенствовать этот навык, чтобы противостоять общественным и личным невзгодам. Вторит Аристотелю и всезнающий доктор Сьюз: «С оглядкой ступай, проявляя такт, и помни, что жизнь — равновесия акт».

Скорее всего, достичь подразумеваемого Аристотелем равновесия мозг может разными способами, и, вполне вероятно, каждый из нас находит свой. Давайте попытаемся подобрать метафорическому балансу буквальный аналог и подумаем, что удерживает в равновесии наше тело. Эту задачу приходится решать любому мозгу, и у двуногих, к которым относимся мы с вами, она предъявляет высокие требования к нервной системе. В раннем детстве мы учимся сначала сидеть, затем ползать, затем ходить с опорой, затем наконец самостоятельно. Мозг использует ресурсы главного механизма поддержания равновесия — вестибулярного аппарата, — а также обратную связь от мышц, сухожилий, суставов, глаз, кожи. Все направлено на то, чтобы держаться прямо и не заваливаться. Представим теперь, что достижение равновесия в жизни в какой-то степени сродни тому, чтобы научиться ловко и уверенно передвигаться на двух ногах.

Когда мы учимся ходить, наш мозг имеет дело с теми приспособлениями нашего тела, которые есть в наличии. Мы с трудом делаем первые шаги в младенчестве на своих коротких пухлых ножках, а потом, спустя годы, вытянувшись и повзрослев, то есть изменившись физически, обретаем размашистую легкую походку. Равновесие удерживают все — и высокие, и не очень, и худые, и полные, и те, чьи мышцы ног сокращаются быстро, и те, у кого медленно. Мозг отлично справляется, даже если одна нога короче другой или нам надо дотащить 15-килограммовый мешок. Если мы начинаем передвигаться на костылях или с тростью, мозг быстро приспосабливается. Мы осваиваем коньки и лыжи, с каждой тренировкой все виртуознее удерживая равновесие. Более того, если особенно постараться, можно добиться и больших высот владения телом, как это удается актерам или гимнастам.

Когда мы спотыкаемся и теряем равновесие, его восстанавливает вестибулярная система — внутреннее ухо, ствол мозга и кора. Нам не требуется мысленных расчетов, чтобы при падении выставить руки и смягчить удар. Вестибулярная система отслеживает разницу между самостоятельным передвижением и несамостоятельным. Она удерживает нас в нужном положении без всяких сознательных усилий с нашей стороны. Мы всегда чувствуем, где верх, где низ.

Примерно так же может развиваться по мере накопления нами жизненного опыта и чувство равновесия в аристотелевском смысле. Нашему мозгу приходится управлять с учетом нашего темперамента, особенностей характера и запасом энергии, которые нам достались; с нашими эмоциональными особенностями, предпочтениями и целями; с возникающими на нашем жизненном пути перипетиями. Мы можем пасть духом, раздавленные трагедией, а можем вознестись слишком высоко на крыльях успеха. Мы можем оступиться или споткнуться в любой момент. Но если нам есть на что опереться, мы поразмышляем, порефлексируем, послушаем друзей, готовых сказать нам правду, и в конце концов наш мозг найдет способ вернуться к отправной точке. Иными словами, мозг старается восстановить статус-кво.

Откуда в мозге есть этот ориентир? Дело в том, что в стандартном случае мы запрограммированы на социальное взаимодействие, нам необходимо принадлежать к группе, дружить, жить общественной жизнью. А еще мы запрограммированы на осмотрительность и следование собственным потребностям. Чем дольше сохраняются гармония и равновесие, тем больше у нас шансов дожить до репродуктивного возраста. Жизненная стойкость, надежда, целеустремленность — все это разновидности биологической адаптации, позволяющие нам пережить тяжелый период, продержаться до лучших времен. Психологический баланс в таких случаях может зависеть от того, как наши нейромодуляторы, дофамин и серотонин уравновешивают друг друга, чтобы мы сохраняли спокойствие и делали свое дело.

Я не настаиваю на аналогии между вестибулярным равновесием и аристотелевским. У нее, разумеется, есть свои ограничения. Однако предложить ее меня заставило огромное разнообразие метафор, к которым то и дело обращаются, описывая психологическое равновесие или отсутствие такового. Разброс метафор широк — от несобранности, неуравновешенности, развинченности и разболтанности до съезжания с катушек. О человеке говорят, что он споткнулся, оступился, сорвался, выбит из колеи, покатился по наклонной, а потом, если повезет, встал на ноги и вернулся к правильному курсу. Эти же метафоры часто обыгрываются в наставлениях, советах и рекомендациях, когда, например, говорят, что для душевного равновесия необходима золотая середина между страстью и безразличием. Впрочем, других метафор тоже хватает, так что неизвестно, стоит ли выделять «равновесные» в особую категорию. Тем не менее ценность своей аналогии я вижу в том, что она учитывает нашу биологическую природу и ее эволюцию.

Иной взгляд на совесть и ее отправные точки мы находим у шотландского экономиста Адама Смита (1723—1790). Как он объяснял, рассматривая тот или иной поступок и размышляя о его моральной стороне, он принимался моделировать ситуацию. Он смотрел на себя глазами двух человек: один — судья и ценитель, другой — тот, кого оценивают. Успешная оценка, как говорит Смит, требует отстраненности и беспристрастности:

Мы стараемся взглянуть на наше поведение так, как на него посмотрел бы, по нашему мнению, беспристрастный и справедливый человек.

Издательство: Альпина нон-фикшн
 

Понимая, что мы будем невольно пытаться преподнести себя в более выгодном свете, Смит предлагает для начала представить, как бы нас оценивал друг. Для начала неплохо, однако наша изворотливая самолюбивая натура способна и в этом случае выдать оценку гораздо более лестную, чем мы заслуживаем. Поэтому Смит доказывает, что для полновесного вердикта воображаемый судья должен обладать максимальной беспристрастностью. Как этого добиться? Выбирайте на роль судьи того родственника, друга, знакомого, которому нет никакой выгоды от ваших действий. Кроме того, мы должны представить себе не только когнитивную оценку этого независимого наблюдателя, но и его чувства.

Часто бывает, что, оказавшись перед выбором, человек спрашивает себя: «А как бы поступил Иисус?» Вполне подходящий и разумный для христианина способ последовать совету Смита при решении определенных дилемм. Смит понимал, что разные люди выберут себе разных персонажей на роль беспристрастного судьи. У кого-то это будет Мартин Лютер Кинг, у кого-то Уинстон Черчилль, а у кого-то — особенно откровенный и справедливый учитель. Иногда мы можем обратиться за консультацией к вполне реальному человеку, юристу или психологу, не обязательно воображать его.

Ориентироваться в своих поступках на людей, пусть и несовершенных, но достойных восхищения, выбирать их образцом для подражания — типичная особенность человеческого развития. Если мы обнаруживаем недостатки у тех, кем восхищаемся, мы оправдываем их, пытаясь взглянуть на ситуацию их глазами. Именно потому, что мы равняемся на других, важно, чтобы публичные харизматичные люди не были негодяями, мошенниками или педофилами. И именно поэтому никому из нас не хочется быть малодушным или жадным. Как мы видели в главе 4, понятия нормы достаточно растяжимы и могут меняться незаметно для нас самих.

Рано или поздно, когда привычка смотреть на себя глазами беспристрастного наблюдателя станет второй натурой, тогда, согласно Смиту, необходимость целенаправленно прикладывать усилия отпадет. Беспристрастная оценка станет неотъемлемой частью бессознательного процесса принятия решений. Или, как сказала бы я, между базальными ядрами и корой установится устойчивая связь, необходимая для принятия большинства решений. Тем не менее этой стратегией можно злоупотребить, особенно если, например, мы не совсем честно начнем размышлять о том, как на нашем месте поступил бы, скажем, Будда. Если в смоделированной мной ситуации Будда одобрит мое намерение распотрошить сберегательный пенсионный счет, чтобы поиграть в казино в Лас-Вегасе, это будет жульничество. Смит наверняка осознавал такую вполне человеческую слабость, но, скорее всего, считал свою стратегию способом получить максимально — по крайней мере для того мира, в котором мы живем, — надежный результат.

Идея Смита, на самом деле в основе своей позаимствованная у Платона, позволяла ему примириться с тем, что совесть — это продукт нашего интеллекта. Совесть — это структура в мозге, коренящаяся в нейронных связях, а не теологическая сущность, заботливо вложенная в нас неким божеством. Она не всегда надежна, даже когда с ней советуются искренне. Она развивается со временем, она чувствительна к одобрению и порицанию, она действует совместно с осмыслением и воображением, ее могут искалечить дурные привычки, дурная компания, нарциссические наклонности. У кого-то совесть не развивается вовсе (вспомним психопатов ), а у кого-то становится заложницей патологической тревожности (как у скрупулезных перфекционистов). Самое лучшее, что мы можем сделать, учитывая все это, — стремиться представить, как бы оценил нас беспристрастный наблюдатель. Звучит здраво? Думаю, так и есть. Адам Смит и Дэвид Юм были и остаются блестящими образцами здравомыслия.

Утверждения, будто совесть должна быть безупречной, а религия — диктовать незыблемые заповеди, иначе морали не на что опереться и тогда все будет дозволено, никакой пользы не несут. Во-первых, это неправда. Во-вторых, нам есть на что опереться — это врожденные нейробиологические механизмы. Кроме того, у нас есть традиции, которые передаются из поколения в поколение и до некоторой степени проверены временем и меняющимися условиями. У нас есть институции, воплощающие мудрость. В них наша опора. Они несовершенны? Разумеется. Однако несовершенная опора все же лучше ложной. Что нам точно не нужно, так это изобретать миф о непогрешимой совести или божественных законах, а потом выкручиваться, когда все поймут (а это, скорее всего, произойдет), что это выдумки.

Отсюда биологический подход к нравственному поведению и к совести, которая им руководит. Между тем по поводу происхождения и природы нравственного поведения человека существуют очень разные теории и многие им верят. Что думает насчет всех этих подходов биология? 

Приобрести книгу можно по ссылке

Больше текстов о политике и обществе — в нашем телеграм-канале «Проект "Сноб" — Общество». Присоединяйтесь

Поддержать лого сноб
0 комментариев
Зарегистрироваться или Войти, чтобы оставить комментарий
Читайте также
Откуда взялся коронавирус, как он устроен, почему люди по-разному его переносят, как защитить себя и избежать заболевания? Ответы на эти и другие вопросы дает молекулярный биолог Ирина Якутенко в своей книге «Вирус, который сломал планету. Почему SARS-CoV-2 такой особенный и что нам с ним делать». С разрешения издательства «Альпина нон-фикшн» «Сноб» публикует одну из глав
В книге «Пруст и кальмар: Нейробиология чтения» американский нейробиолог Марианна Вулф объясняет, какие изменения происходят в мозге, когда человек учится читать, чем мозг читающего клинописные глиняные таблички отличается от мозга человека, читающего алфавит, сколько времени в среднем уходит на прочтение одного слова и какая система письма наиболее эффективна. «Сноб» публикует одну из глав
Почему правило «выживает сильнейший» в большинстве случаев не работает, а концентрироваться в современном мире становится все сложнее, что такое Google-эффект, как он связан с запоминанием информации и возможна ли депрессия из-за мобильного телефона? Ответы на эти и другие другие вопросы дает психотерапевт Стокгольмской школы экономики Андерс Хансен в своей новой книге «На цифровой игле». «Сноб» публикует некоторые главы