Все новости
Редакционный материал

Кладбище, медведь и кабачковая икра: Александр Генис о путешествиях автостопом. Рассказ из сборника «Без очереди»

Сборник «Без очереди» продолжает традицию книг «Москва: место встречи», «В Питере жить» и «Птичий рынок», которые выходят в «Редакции Елены Шубиной». Михаил Шишкин, Марина Степнова, Алексей Сальников, Дмитрий Воденников, Евгений Бабушкин, Сергей Николаевич и другие современные писатели вспоминают жизнь в Советском Союзе. «Сноб» публикует отрывок из рассказа Александра Гениса «Попутчик»
27 июня 2021 10:00
Издательство: Редакция Елены Шубиной

Путешествовать я начал в те же пятнадцать лет, когда мы со страной открыли автостоп. Как кофе «Дружба» из цикория, он был дешевым суррогатом, удовлетворявшим тягу к перемене мест, не выходя за границы. Этим он напоминал опыт советских лыжников, объявивших пробег по ленинским местам. Им чудились Швейцария, Финляндия, Париж, наконец. Но власти, поддержав патриотическую инициативу, предложили лыжникам накатать нужный километраж по живописному Подмосковью.

Как все в стране, где «будущее заменял план, а прошлое — отчет», автостоп регулировался властями и находился под их эгидой. В отличие от западных хичхайкеров, о которых я не знал ровным счетом ничего, но уже отчаянно им завидовал, советский автостоп предусматривал бухгалтерию краеведения.

За небольшую мзду приобретались талончики, позволявшие подвезшему вас шоферу участвовать в лотерее и выиграть коврик, радиолу или чайный сервиз.

Думаю, что никто никогда этим не занимался, но бумажка придавала всей операции казенный характер и заминала тот неловкий момент, когда приходила пора прощаться с водителем и совать ему рубль. Его у меня не было. Только автостоп позволял странствовать на медные (почти буквально) деньги, и, отправляясь в путь, я играл в паломника, презирающего материальные ценности, кроме тушенки и горохового концентрата. Соединявшись по вечерам в котелке, они составляли могучий обед, остатков которого хватало на завтрак. Днем можно было обойтись самыми дешевыми консервами бакалейного прейскуранта: кабачковой икрой. На такой диете я сумел объехать границы СССР — от норвежской до турецкой — и собирался к Тихому океану, когда судьба меня занесла на Запад и приземлила в Америке.

Путь на Север начинался на Псковском шоссе. Мы выгрузились из автобуса, надели рюкзаки и пошли по обочине. Понимая, что пешком не дойти, мы рассчитывали, что вид шагающих туристов вызовет сочувствие у проезжающих мимо шоферов. 60-е еще не кончились, и мы старались походить на хиппи, о которых знали из журнала «Крокодил». Волосы до плеч, кеды, разрисованные цветочками. Марис был в джинсах Lee, которые ему привез брат из загранки, я — в фальшивой майке Гарвардского университета, которую печатали в подпольной мастерской двоечники, допустившие в английской надписи две орфографические ошибки. Водители грузовиков, решил я, их не заметят, а в легковые нас не брали.

Дальше начиналось самое интересное: охота. Каждый из нас отстаивал свою тактику. Один умоляюще вытягивал руку, другой размахивал ею, как взбесившийся семафор, третий изображал стоическую сдержанность, я — неопасное радушие.

Честно говоря, все это не имело ни малейшего значения, и я не знаю, почему одни машины нас подбирали, а другие — нет, что и придавало автостопу тот несравненный азарт, с которым ходят на танцы и рыбалку. Важно, что встречались нам только люди хорошие, другие не останавливались.

Поймав машину, трое забирались в кузов, один, болтливый, в кабину. Этикет автостопа, однако, предусматривал определенную тактичность: прямые вопросы менялись на косвенные и заглушались пустой беседой о погоде и дороге. И та, и другая подвергались критике, что и неудивительно — мы ехали на Север, поэтому дожди и ямы встречались все чаще. Но это не отменяло сласть передвижения.

Каждый проделанный километр не только приближал нас к далекой цели, но и награждал чистой радостью пути. Движение задавало кочевой ритм жизни. Все становилось временным, а значит, неважным, кроме самого перемещения. Дорога обращалась в воронку, втягивала в себя и сливалась с путниками в одну монотонную историю со смыслом и без конца.

Возле Ленинграда нас посадил сумрачный мужик средних лет и крепкого сложения. Его путь тоже лежал на Север, и он хотел объехать город по дороге, которой не было на карте. Я развернул ее, чтобы отговорить, но он совсем не умел читать — и не только карту. Встретив первого в моей жизни неграмотного, я удивился ему не меньше, чем снежному человеку. Тем более что дорогу он нашел. Секретное шоссе, скрытое от диверсантов, огибало Питер и не отражалось на карте. Это обстоятельство заронило во мне серьезное сомнение в пользе бумаги, грамоты, учености и всего того, чем я собирался заняться в следующие лет пятьдесят. 

За Ленинградом начинались невзрачные пустоши. В поселке с пыточным названием Вытегра мы задержались, потому что смутная легенда приписывала газетному киоску на местном вокзале магические свойства портала в иную реальность: там якобы продавали синие однотомники Цветаевой из «Библиотеки поэта».

— Будь это правдой, — высмеяла меня продавщица, — жила бы в Сочи.

Пейзаж и впрямь простирался унылый, пока в Карелии не пошли озера с безжизненными берегами, где мы ставили палатку, что сильно упрощало проблему ночлега. В городах мы разбивали бивак на окраине, среди деревьев, иногда в темноте, из-за чего однажды проснулись на кладбище.

С каждым градусом нам, как полярникам, становилось все труднее пробиваться на Север. Асфальт давно закончился, и дорогу исчерпывали рытвины, через которые с трудом переваливали все более редкие грузовики. Лес тоже кончился, зато пошли изумрудные болота, покрытые сочной травой. Но у нас хватило ума держаться обочины, потому что мы увидели рога лося, пропавшего в трясине. Посреди нее тянулась неправдоподобно прямая мутная протока.

— Беломорканал, — решили мы наугад, ибо судили о нем лишь по пачке папирос и разговорам стариков, «ГУЛАГ» никто еще не читал.

Забравшись в нехоженую глушь, мы в ней и застряли. С раннего утра мы сидели на обочине, боясь дождаться зимы. Только однажды показался табор — с лошадьми, кибитками, мрачными мужчинами, пестрыми женщинами, тихими детьми. Цыгане не походили ни на пушкинских, ни на театр «Ромэн». Они не обратили на нас никакого внимания, хотя и двигались в нужную нам сторону. В другой раз на дорогу выбежал медведь — огромный рыжий шар, он несся по своим делам, мы даже не успели испугаться.

Оставшись без транспорта, мы двинулись пешком, как Ломоносов, но в обратном направлении. Нас так никто и не обогнал, и к позднему вечеру мы наткнулись на рельсы. На них стоял бесконечный товарный состав. Подергав все двери, мы нашли поддавшиеся и пробрались внутрь. Притаившись в кромешной тьме, мы боялись включить фонарики, чтобы не поймали и не выгнали. Вскоре стало ясно, что в вагоне кто-то дышит: кони, крысы, зэки, привидения? Но тут из дальнего угла протянулась вполне человеческая рука.

— Гриневский, — шепотом представился незнакомец, — можно Грин, раз уж однофамилец.

Выяснилось, что до нас в вагон уже забралась такая же компания обормотов, добиравшихся на Север с Волги и тоже автостопом. В темноте мы стремительно подружились, но вместо того чтобы, как положено в русской классике, делиться биографией, слишком короткой для длинной ночи, мы читали стихи — свои и той же Цветаевой.

Товарняк не столько ехал, сколько ерзал на месте, лязгая колесами, но к утру все же добрался до цели, и мы выскочили на ходу в железнодорожном депо города Кемь.

— Когда Петра спросили, куда выслать бунтовщиков, — объяснил Грин, — он ответил «к е… матери», отсюда и название.

Кемь действительно была последней сушей. Дальше нас вез корабль «Михаил Лермонтов», набитый такими же «дикарями», к тому же — зайцами. Билетов никто и не спрашивал, и, не боясь контролеров, мы расположились на палубе, чтобы не упустить островов, на которые мы так долго добирались.

Соловки для нас были Ultima Thule, конец света, где могло быть что угодно: лабиринт, монастырь, концлагерь, заполярная черника. Располагаясь все еще в СССР, этот фантастический архипелаг сдвинулся на самый край карты, и мы чувствовали магическое, как на Земле Санникова, притяжение экзотики.

Первым встретившим нас чудом был закат: его не было. Съежившееся к вечеру солнце отправилось обратно, легко оттолкнувшись от моря. Оно, кстати, было действительно белым от расплывшегося по воде полупрозрачного, как пеньюар, тумана. Так мы оказались в диковинном царстве отмененного времени. Часы уже ничего не означали, и с ними перестали считаться. В три часа так называемой ночи дети играли на улице, девочки — в классики, мальчики — в чику. Их никто не звал домой, как будто они стали маленькими взрослыми и жили сами по себе, когда и как хотели.

Больше всего меня потряс пункт приема стеклотары. Во-первых, тем, что он был и здесь, во-вторых, потому, что он работал круглосуточно.

— Лето, — объяснили мне, — праздник, когда все можно, но только по-быстрому, пока не кончится навигация.

Слипшиеся дни и ночи на Соловках стали волшебным опытом, которой подсказал способ сосуществования с советской властью: у нее всегда была изнанка. Лицевую поверхность она разглаживала державным утюгом, делая все глупым и одинаковым. Но изнутри открывалась другая картина. Похожая на обратную сторону вышивки, она служила мне контурной картой, на которую я наносил все, что встречал в каждом путешествии, куда бы оно ни вело. 

Купить книгу можно на сайте издательства АСТ  

Больше текстов о политике и обществе — в нашем телеграм-канале «Проект “Сноб” — Общество». Присоединяйтесь

Вам может быть интересно:

Поддержать лого сноб
0 комментариев
Зарегистрироваться или Войти, чтобы оставить комментарий
Читайте также
На Bookmate Originals одновременно в аудио- и текстовом форматах стартовал книжный сериал Евгении Некрасовой «Кожа». Домна — крепостная крестьянка. Хоуп — чернокожая рабыня на американской плантации. Их судьбы пересекаются, и при встрече героини понимают, что могут… обменяться кожей. Две судьбы, две параллельные истории, одна борьба за свободу и собственную идентичность. «Сноб» публикует третий эпизод нового романа Евгении Некрасовой, в котором Хоуп открывает в себе поэтический дар
Алексей Шупляков родился в 1991 году в Москве. Жил в Москве и Петербурге. Работал курьером, заправщиком, продавцом книг, копирайтером, помощником юриста, менеджером по рекламе, трафик-менеджером, директологом, интернет-маркетологом, сценаристом YouTube-проектов. Около пяти лет выступал со стендапом. Сейчас живет в Тбилиси, но и это, по его признанию, ненадолго. «Сноб» публикует сатирический рассказ «Оптицевание», написанный Алексеем буквально две недели назад под впечатлением от актуальной новостной повестки
Поэт и ученый Розанна Уоррен — дочь Роберта Пенна Уоррена, автора романа «Вся королевская рать». Окончив курс сравнительной литературы Йельского университета, Розанна изучала живопись, работала в Париже и Венеции. В 1980-м получила степень магистра искусств в Университете Джонса Хопкинса, преподавала литературу и английский язык в тюрьмах штата Массачусетс и публиковала брошюры со стихами заключенных. С 2012 года — профессор Чикагского университета, лауреат литературных премий. Сборники Розанны Уоррен — Departure («Отбытие») и Ghost in Red Hat («Привидение в красной шляпе») — сейчас готовятся к печати. «Сноб» публикует стихи автора в переводе Марии Уминской с предисловием Виктора Голышева