Виктор Ерофеев   /  Владислав Иноземцев   /  Александр Баунов   /  Александр Невзоров   /  Андрей Курпатов   /  Михаил Зыгарь   /  Дмитрий Глуховский   /  Ксения Собчак   /  Станислав Белковский   /  Константин Зарубин   /  Валерий Панюшкин   /  Николай Усков   /  Ксения Туркова   /  Артем Рондарев   /  Архив колумнистов  /  Все

Наши колумнисты

Николай Усков

Николай Усков: Смерть побеждает всегда

Вторая часть очерка Николая Ускова о Екатерине Великой (часть 1 читайте здесь) посвящена энергии и одиночеству — двум непременным спутникам всех крупных правителей России. Отличие Екатерины, пожалуй, состоит в невероятной удаче, которая ей всегда сопутствовала. Но удача, к сожалению, не дарует бессмертия

+T -
Поделиться:

Писать на шкуре своих подданных

Как часто случается в жизни, маленькая бытовая деталь сразу дает понять глубину совершенной Екатериной революции. Помните,  императрица любила нюхать табак и, очевидно, бравировала этой неженской привычкой. Важно, что щепотку табака она брала всегда только левой рукой. Правая рука монарха предназначалась для поцелуя — установленного этикетом приветствия государыни. Зная, что не все любят запах табака, Екатерина не хотела принуждать людей, стоящих ниже себя, испытывать дискомфорт. И это в стране, где царь Петр еще недавно лично бил палкой своих вельмож и вырывал им зубы из одного мальчишеского любопытства. Подумаешь, какие цацы, запах табака им не нравится! Да, цацы, полагала Екатерина. Кстати, для знакомых у нее было припасено особое приветствие, которое выглядит чуть менее феодально, чем лобызание руки. При поцелуе она слегка пожимала пальцы приветствующего ее гостя и тем самым непринужденно стирала разделяющую их границу.

Екатерина выросла при дворе дочери Петра, Елизаветы, которая, по меткому выражению кандидата исторических наук Ольги Елисеевой, «держала двор как дворню». Например, когда Елизавета Петровна неудачно покрасила волосы и их пришлось состричь, последовал приказ всем петербургским дамам сделать то же самое. Как-то Елизавета приревновала  к красавице Лопухиной, которая явилась на бал с розой в волосах такой же, как у государыни. Елизавета велела ей встать на колени и срезала розу с прядью волос. А когда императрице сказали, что униженная Лопухина лишилась чувств, та бросила: «Нешто ей дуре!» И правда, двум слишком модным, с точки зрения императрицы, фрейлинам повезло меньше: она состригла вместе с волосами и немного кожи. Впрочем, судьба Лопухиной будет страшной. Ее обвинят в участии в заговоре, приговорят к порке кнутом, отрежут язык и сошлют в Сибирь. Заговора на самом деле не было, ревность императрицы к Лопухиной просто ловко использовали для политической интриги. Подобных анекдотов о нравах Елизаветы Петровны множество: при государыне, которая мучительно переживала увядание собственной красоты, дамам опасно было выглядеть ярко, нарядно, да просто хорошо. В присутствии  Елизаветы и говорить следовало весьма осторожно. «Было множество тем для разговора, которые она не любила, — вспоминает Екатерина, — например, не следовало совсем говорить о короле прусском, ни о Вольтере, ни о болезнях, ни о покойниках, ни о красивых женщинах, ни о французских манерах, ни о науках — все эти предметы разговора ей не нравились. Кроме того, у нее было множество суеверий, которые не следовало оскорблять; она также была настроена против некоторых лиц и склонна перетолковывать в дурную сторону все, что бы ни говорили… Вследствие этого разговор был очень щекотливым». В итоге за обедом  по преимуществу молчали, но и это возмущало государыню, отчего она нередко выходила из-за стола в раздражении.

Николай Ге «Екатерина II у гроба императрицы Елизаветы», 1874 год
Николай Ге «Екатерина II у гроба императрицы Елизаветы», 1874 год

Екатерину такие порядки совершенно не устраивали. Едва став императрицей, она начала бороться с манерой придворных умолкать и трепетать в ее присутствии: «Когда я вхожу в комнату, можно подумать, что я медузина голова. Все столбенеют, все принимают напыщенный вид», — жалуется она своей подруге во Франции в 1764 году. Екатерина требовала от подданных естественности, живости, а потому легко устраняла всякую иерархию, вела себя просто, без церемоний, с неизменной улыбкой и самоиронией. Известно, что она, будучи падкой до лести, легко воспринимала и критику. Ее статс-секретарь и первый крупный русский поэт Державин отличался, например, довольно вздорным нравом и часто спорил с государыней по тем или иным административным вопросам. Однажды их дискуссия стала столь жаркой, что императрица пригласила из соседней комнаты другого своего секретаря, Попова: «Сядьте тут, Василий Степанович. Этот господин, мне кажется, меня прибить хочет». Никаких последствий для Державина его резкость не имела. Екатерина могла быть снисходительной. Тот же Гаврила Романович, который попробовал вести себя аналогичным образом с Павлом I, был вынужден спасаться из кабинета императора бегством. Павел пустился за ним с криками и бранью.

Терпимость Екатерины часто оборачивалась великодушием. Один из пажей императрицы как-то наступил на кружевную оборку ее платья и разорвал его. Екатерина дернулась, мальчик испугался и опрокинул тарелку супа на платье царицы. Вместо того чтобы выбранить олуха, она подбодрила его, и без того раздавленного чувством вины: «Ты меня наказал за мою живость». Ровно так же она общалась со своими военачальниками, терпевшими иногда (очень редко) поражения. Вместо гнева, вполне уместного, Екатерина старалась поддержать и ободрить. Один из ее адмиралов, принц Нассау Зиген, потерял в сражении пять фрегатов, в общей сложности шестьдесят четыре судна и почти восемь тысяч человек убитыми и пленными. Удрученный неудачей, он вернул императрице все свои награды, включая высшие ордена империи — Андрея Первозванного и Святого Георгия. Императрица их не приняла и отписала адмиралу: «Одна неудача не может истребить из моей памяти, что Вы семь раз были победителем моих врагов на юге и на севере».

Екатерина была первым русским монархом, который увидел в людях  личности, имеющие свои мнения, характер, эмоции, чувство собственного достоинства. Она охотно признавала за ними и право на ошибку. Из волшебного поднебесья самодержавия Екатерина разглядела там, внизу, человека и превратила его в мерило своей политики — абсолютно невероятный кульбит для русской деспотии. Предшественники Екатерины таким зрением не обладали вовсе. В беседе с Дени Дидро императрица заметила, что, в отличие от философов, которые работают на бумаге — а она «все стерпит», — ей, «бедной императрице, приходится писать на шкуре своих подданных, которые весьма щепетильны». То есть на дне той социальной пропасти, которая уходила от подножия ее трона в самую глубь земли, Екатерина различала и шкуру, и щепетильность одновременно, не только тело, но и душу. Иными словами, своим долгом она считала не просто заботу о подданном, но и уважение к его личности.

Миниатюра неизвестного автора «Переговоры Екатерины II и шведского короля Густава III

Профессор Каменский остроумно сравнил Екатерину с Молчалиным из «Горе от ума». Она сама описывает принцип «угождать всем людям без изъятья» как безусловно успешную стратегию, которая принесла ей корону. Знать дни ангела своих слуг, дарить кому букетик фиалок, кому — серебряный рубль, крестить детей, соблюдать православные посты и обряды, нравиться одновременно и императрице, и горничной, вельможам, и истопникам, православному духовенству и гвардии — вся эта система заискивания и умасливания, безусловно, создала у нее репутацию «народного» кандидата на трон. Любопытно, что такой же Екатерина останется до конца своих дней. И это будет проявляться не только в личных привычках.

Фактор одобрения людьми станет центром ее политики. И это было безусловным новшеством для всей истории страны. Однажды она говорила с Поповым, когда-то начальником потемкинской канцелярии, потом ее статс-секретарем: «Дело зашло о неограниченной власти ее не только внутри России, но и в чужих землях. Я говорил ей с изумлением о том слепом повиновении, с которым воля ее везде была исполняема, и о том усердии и ревности, с каким старались все ей угождать. “Это не так легко, как ты думаешь, — сказала она. — Во-первых, повеления мои не исполнялись бы с точностью, если бы не были удобны к исполнению. Ты сам знаешь, с какой осмотрительностью, с какой осторожностью поступаю я в издании моих узаконений. Я разбираю обстоятельства, изведываю мысли просвещенной части народа и по ним заключаю, какое действие указ мой произвесть должен. Когда уже наперед я уверена об общем одобрении, тогда выпускаю я мое повеление и имею удовольствие видеть то, что ты называешь слепым повиновением. Вот основание власти неограниченной. Но будь уверен, что слепо не повинуются, когда приказание не приноровлено к обычаям, к мнению народному, и когда в оном я последовала одной своей воле, не размышляя о следствиях. Во-вторых, ты ошибаешься, когда думаешь, что вокруг меня все делается, только мне угодное. Напротив того, я, принуждая себя, стараюсь угождать каждому, сообразно с заслугами, достоинствами, склонностями и привычками. И поверь мне, что гораздо легче делать приятное для всех, нежели чтобы все тебе угождали. Напрасно сего будешь ожидать и будешь огорчаться. Но я сего огорчения не имею, ибо не ожидаю, чтобы все без изъятия по-моему делалось. Может быть, сначала и трудно было себя к тому приучить, но теперь с удовольствием я чувствую, что, не имея прихотей, капризов и вспыльчивости, не могу я быть в тягость и беседа моя всем нравится”».  

У всех свои занятия

«Не рожденная от крови наших государей, — пишет князь Щербатов, — жена, свергнувшая своего мужа возмущением и вооруженную рукою, в награду за столь добродетельное дело корону и скипетр российский получила, купно с именованием “благочестивой государыни”, яко в церквях моления о наших государях производится». Сознавая правду не хуже князя Щербатова, Екатерина желала оставаться императрицей сердец, она как будто отрабатывала аванс, выданный ей обществом в 1762 году.

Неизвестный художник «Екатерина Великая с текстом "Наказа" в руках», XVIII век
Неизвестный художник «Екатерина Великая с текстом "Наказа" в руках», XVIII век

Уже распорядок ее жизни был четким, размеренным и весьма жестким, лишенным как авралов, так и праздности, хандры или загулов. Летом она вставала в 5 утра, в 7-8 часов — зимой и при плохом самочувствии. Сама разводила камин, зажигала свечи и садилась за письменный стол в кабинете. Эти первые часы дня, когда во дворце все спали, были обычно посвящены ее личным литературным занятиям, а также обширной переписке с корреспондентами в России и Европе. «Не пописавши, нельзя и одного дня прожить», — признавалась она своему секретарю.  

Екатерина, вероятно, ценила одиночество, а потому спокойно относилась к отсутствию слуг в эти ранние часы. Однажды, когда слуги ей все-таки понадобились, она позвонила пару раз в колокольчик и, никого не дождавшись, выглянула в соседнюю комнату. Слуги играли в карты. На упрек государыни они как ни в чем не бывало ответили: «Мы просто хотели закончить партию». Такую сцену даже трудно себе представить, ее можно объяснить только добрым нравом самой хозяйки и, возможно, привычкой императрицы, разбаловавшей слуг. Дело в том, что утром Екатерина обычно навещала своего фаворита и не любила попадаться кому бы то ни было на глаза. Это было ее личное время. И слуги об этом знали.

Борис Чориков «Императрица Екатерина II», XVIII век

К девяти императрица покидала кабинет и направлялась в спальню слушать дела. Приглашение в спальню, пришедшее в Россию из Франции, воспринималось как знак особого доверия монарха, хотя мизансцена мало чем отличалась от офисной. Екатерина сидела за небольшим столиком. Напротив, тоже за столиком, устраивался докладчик. Интимность обстановки подчеркивал только наряд государыни — белый шлафрок, то есть ночная рубашка, капот и чепец, который обычно сползал на левую сторону. Здесь она также не стеснялась носить очки с толстыми стеклами. «Верно, вам еще не нужен этот снаряд, — кокетничает императрица с секретарем. — А мы в долговременной службе государству притупили зрение».

Михаил Шибанов «Портрет императрицы Екатерины II в дорожном костюме», 1787 год
Михаил Шибанов «Портрет императрицы Екатерины II в дорожном костюме», 1787 год

Ко времени докладов дворец уже просыпался, и гул огромного муравейника нередко беспокоил государыню. Впрочем, она это терпела. Однажды какая-то молодежь принялась играть в соседней комнате в волан и так расшумелась, что Екатерина не могла расслышать слов докладчика. Он спросил императрицу: «Не прикажите ли велеть им замолчать?» — «Нет, у всех свои занятия, — отвечала Екатерина. — Оставьте их веселиться, а сами читайте погромче». В подобных историях хорошо заметно, что Екатерина не просто внесла стилистические коррективы в грубые нравы российского общества, она внутренне была убеждена в праве подданных на личную жизнь, не подчиненную высшим интересам, а абсолютно самоценную и автономную. Это ее убеждение проявлялось не только в массе бытовых мелочей, но и в законодательстве.

К полудню Екатерина уже была на ногах около восьми часов, то есть провела полноценный рабочий день. Она делала перерыв на туалет и переодевание в платье, при «волосочесании» обычно присутствовал ее сын, позднее внуки. Приведя себя в порядок, императрица наконец совершала «выход», то есть появлялась на публике по дороге в домашний храм или сразу в столовую. В зависимости от обстоятельств этот «выход» мог превратиться в многочасовое общение с придворными, сановниками, генералами и дипломатами, которые, рассредоточившись по обширным комнатам дворца, ожидали явления своего солнца. В результате за стол императрица иногда садилась в два часа дня. В ее желудке к этому времени ничего кроме утреннего кофе не было, а позади оставалось уже 10 часов работы с небольшим перерывом на туалет.  

За обычным обедом у Екатерины присутствовало от двух до десяти человек, за праздничным — от двадцати до шестидесяти гостей. В пост она обедала одна. На еду у императрицы все жаловались, некоторые придворные даже предпочитали заблаговременно перекусить. Обед занимал не более часа. Екатерина ела мало, вино почти не пила, только под старость по совету врачей стала выпивать один бокал мадеры. Любимым ее блюдом была вареная говядина с солеными огурцами и смородиновое желе. Императрица постоянно сидела на диете, но все равно располнела, судя по всему, вследствие климакса. В последние годы у нее стали отекать ноги, появились язвы, и она была вынуждена пользоваться устройством, напоминающим лифт. Впрочем, как отмечает современник, зубы она все сохранила, «от чего говорила твердо, без шиканья, только несколько мужественно».

Послеобеденное время было отдано чтению книг, газет, корреспонденции и снова докладов — по ее словам, она «мешала дело с бездельем». Обычно Екатерина занималась рукоделием — вышивала, вязала для собачек или внуков, шила по канве, а ей читали вслух. Императрица прекрасно чувствовала комичность ситуации. Семирамида Севера вяжет одеяльце для своей левретки Томаса. «Что мне делать? — говорила она. — Мадемуазель Кардель более меня ничему не выучила. Это моя гофмейстерина была старосветская француженка. Она не худо приготовила меня для замужества в нашем соседстве. Но, право, ни девица Кардель, ни я сама не ожидали всего этого».   

Беллетристики среди чтений Екатерины было мало. Принц де Линь вспоминает: «Она… не любила ничего ни грустного, ни слишком нежного, ни утонченностей ума и чувств… Императрица не любила и не знала новой литературы, и имела более логики, чем риторики». Очевидно, что к чтению Екатерина подходила прагматически, оно должно было ей что-то дать помимо эмоций, принести некую практическую пользу. Отсюда любовь к Тациту, Плутарху, Монтеню, а также к литературной классике вроде Мольера, Корнеля и открытого ею во второй половине 80-х Шекспира. В подражание его историческим хроникам она напишет несколько пьес по русской истории — о Рюрике, Олеге и Игоре, которые должны были пропагандировать ее политические взгляды. В русской культуре Екатерина — литературная «мать» Пушкина с его «Борисом Годуновым».

Разумеется, так выглядел день уже стареющей Екатерины. В молодые годы она много скакала верхом и гуляла. «Я была проворна, как птица, — пишет она подруге в Париж в 1772 году, — то пешком, то на лошади; я хожу по десяти верст как ни в чем не бывало. Не значит ли это испугать самого храброго лондонского ходока». Этот отсыл к Лондону не случаен, императрица была привержена прогрессивной моде на физическую подвижность, которая пришла из Англии. Характерно, что Екатерина не любила устраивать парадные выезды в город. Как-то на восхищенное замечание своего фаворита, что ее приветствуют толпы подданных, она хмуро заметила: «И медведя кучами смотреть собираются».

Прогулка для Екатерины была прежде всего частью личной жизни, приватным ритуалом, своего рода фитнесом. Неудивительно, что нередко с нею приключались истории вроде той, которую Пушкин рассказывает в «Капитанской дочке». Екатерина непринужденно болтала с прохожими, и далеко не все ее узнавали: «Марья Ивановна пошла около прекрасного луга, где только что поставлен был памятник в честь недавних побед графа Петра Александровича Румянцева. Вдруг белая собачка английской породы залаяла и побежала ей навстречу. Марья Ивановна испугалась и остановилась. В эту самую минуту раздался приятный женский голос: “Не бойтесь, она не укусит”. И Марья Ивановна увидела даму, сидевшую на скамейке противу памятника. Марья Ивановна села на другом конце скамейки. Дама пристально на нее смотрела; а Марья Ивановна, со своей стороны бросив несколько косвенных взглядов, успела рассмотреть ее с ног до головы. Она была в белом утреннем платье, в ночном чепце и в душегрейке. Ей казалось лет сорок. Лицо ее, полное и румяное, выражало важность и спокойствие, а голубые глаза и легкая улыбка имели прелесть неизъяснимую. Дама первая прервала молчание…» Пушкин мог слышать десятки таких историй от людей, которые случайно встречались с императрицей во время ее прогулок. Ведь доступ в императорские парки был открыт для всех. Характерно, что собачка — как и сейчас — повод завести непринужденный разговор, и Екатерина этим не пренебрегала.

Вечер при дворе начинался в шесть. В его программу могли входить балы, маскарады, театральные премьеры и, конечно, ужин. Правда,  Екатерина никогда не ела. Обычный ее вечер напоминал нечто вроде нынешнего светского раута. В покоях императрицы собиралось общество из сановников, генералов, дипломатов, придворных дам, люди разговаривали, играли в карты или шарады. В узком кругу, который был приглашен в «Эрмитаж» — буквально монашеская пустынь, приют отшельника, — даже запрещалось вставать, когда императрица поднималась с места. В десять Екатерина уходила к себе и ложилась спать. Едва ли, после восемнадцати часов на ногах, у нее оставались силы на сексуальные утехи, которые обычно воображают. Так она жалуется Потемкину: «Я думаю, жар и волнение в крови от того, что уже который вечер поздно ложусь, все в первом часу; я привыкла лечь в десять часов».     

Даже не верится, что за этой размеренностью и благообразием стояли две русско-турецкие войны, присоединение Крыма и создание Новороссии, строительство черноморского флота, три раздела Польши, которые принесли России Белоруссию, Западную Украину, Литву и Курляндию, война с Персией, присоединение Грузии и завоевание будущего Азербайджана, подавление Пугачевского бунта, война со Швецией, многочисленные законы, над которыми Екатерина работала лично, — всего она издала 5798 актов, то есть в среднем 12 законов в месяц, — созыв Уложенной комиссии, реформа административно-территориального деления империи, создание системы образования и общественного призрения, записки, переводы, либретто, пьесы, сказки, журнальные статьи, бесконечная переписка с друзьями, сановниками и генералами, а еще разбор тысяч прошений и сенатских дел. По существующим оценкам, за 34 года екатерининского царствования через Сенат — высший судебный орган империи — прошло в общей сложности 120-150 тысяч дел, из которых в момент смерти императрицы остались нерешенными 11 456, то есть немногим более годовой нормы. Конечно, Екатерина вмешивалась не во все вопросы судебной власти, но ее педантизм и трудолюбие хорошо описаны современниками.

Валентин Серов «Выезд Екатерины II на соколиную охоту», 1902 год
Валентин Серов «Выезд Екатерины II на соколиную охоту», 1902 год

Так, статс-секретарь Державин вспоминал о деле иркутского генерал-губернатора Якоби, обвиненного в притеснениях китайцев. Это дело разбирали в Сенате в течение семи лет, потом подключили статс-секретаря. Ему доставили три кибитки, доверху набитые бумагами. Через год работы он подготовил доклад императрице — краткий обзор дела занял 250 страниц. Тем не менее, согласно инструкции, Державин должен был во время аудиенции иметь при себе все оригиналы документов. Поэтому целая «шеренга гайдуков и лакеев» внесла бумаги в спальню государыни. Державин был убежден, что генерал-губернатора оклеветали, Екатерину аргументы статс-секретаря не устроили, и она потребовала зачитать ей все дело, занимавшее в изложении Сената три тысячи страниц. Через четыре месяца чтений Екатерина все-таки согласилась с мнением Державина, и губернатора оправдали.

«Я с некоторого времени работаю, как лошадь, — жалуется императрица барону Гримму в 1788 году, — мои четыре секретаря не успевают справляться с делами; я должна буду увеличить число секретарей. Я постоянно пишу. Никогда еще не писала столько». Впрочем, Екатерина не устраивала шоу из своей занятости. Признание в письме Гримму — это невидимые миру слезы. Внешне ее жизнь казалась легкой и гармоничной в духе той памятной фразы: «У всех свои занятия». Читать дальше >>

Читать дальше

Перейти ко второй странице
Комментировать Всего 13 комментариев

Ой,  какой  прекрасный  анализ!  

Иногда  я  задаюсь  вопросом  -  что  есть  историк?  Насколько  его  описание  исторических  событий  близко  к  этим  историческим  событиям? )

Узнать  мы это не  узнаем  никогда,   но  обзор,  интерпетирующий  историю  с  точки  зрения  повседневности  почему-то  всегда  ближе,  чем  описание  истории    парадной,  громкой   и  идеологичной.

Эту реплику поддерживают: Алекс Лосетт

Лилиана, главное в ремесле истоика, с моей точки зрения, - не иметь концепции. История - это рассказ, из которого можно сделать выводы. После, много после формируется концепция

Эту реплику поддерживают: Liliana Loss, Валерий Зеленский, Алекс Лосетт

Николай, простите, что опять вмешиваюсь, но припекло: на мой взгляд, главное в ремесле историка, как и в любом другом, без всякого исключения, гуманитарном ремесле, ОСОЗНАВАТЬ свои имплицитные концепции, концепутальные установки, без которых невозможен не только исторический профессиональный нарратив, но и прозаический fiction. То, что Вы называете "формированием" концепции есть формирование такого полного осознания и построение нового, а в виде "отложенном"  это только уловка, уход от насущной профессиональной необходимости отдавать себе отчет в латентных концепуальных установках собственного нарратива, причем с самого начала, если речь идет именно о профессии. Исторический рассказ просто НЕ будет собственно историческим, без этих осознанных концепуальных презумпций, необходимых, например, даже при простом акте понимания и интерпретации удаленного во времени  источника. Поразительно,как Вы проигнорировали эту мысль, высказанную в блоге о Екатерине. Неужели потому, что Вам неинтересно? 

Михаил, это вопрос вообще о специфике нашего познания. Уже наш язык форматирует нас. Это, однако, не значит, что мы не способны минимизировать влияние констант восприятия на описание мира. Иначе не было бы открытий и прорывов за пределы понимаемого сегодня. Не было бы ни Ньютона, ни Эйнштейна. Я считаю, что нужно меньше рассуждать, больше исследовать, держать голову сколь возможно невинной и восприимчивой. В конце концов люди просто родились, жили, любили и умирали.  

Эту реплику поддерживают: Liliana Loss, Iouri Samonov

Николай, согласен! Но Вы себе противоречите в таком случае. Минимизация влияния констант восприятия возможна ТОЛЬКО при их осознании, другого пути нет. Неосознанные константы на нас влияют нежелательным для нас образом. И примеры Нютона и Эйнштейна как раз аргумент в мою пользу: они полнотью осознали парадигму, которую изменили, и только поэтому смогли ее изменить. Это очень ясно как раз, например, в первых трех статьях Эйнштейна 1905 г., сделавших его Эйнштейном (одна из них - по специальной теории относительности, за вторую по фотоэффекту и квантовой теории он получил Нобеля). Насчет того, что люди "просто" родились, жили, любили и умирали, позвольте с Вами не согласиться. Это никогда не просто. Это всегда связано с осознанным, или неосознанным человеческим выбором, приведшим к тем, или иным поступкам и изменениям, собственно именно это и  является, на мой взгляд,  предметом исторического исследования, начиная с Геродота. 

Михаил, я пишу статью не в научный журнал. Поэтому держу свою рефлексию при себе. Это не значит, что ее нет. Я так сказать выдаю продукт после очистки. Если Вам что-то кажется неубедительным, то одна из моих целей достигнута - побудить читателей к самостоятельным исследованиям. 

И это у Вас замечательно получается, Николай, статьи великолепны, о чем я уже говорил. Но мы обсуждаем как скрытые, так и явные  теоретические презумпции в комментариях не зря. И Вы прекрасно понимаете, почему. Речь идет не только о, в той или иной степени, продуктивном конфликте интерпретаций, но и о судьбе исторического выбора сегодня, и тут нюансы интерпретаций и их обсуждение жизненно важны.  И на Снобе в том числе. А Ваш материал, несоменно, не только отсылает к тому "как было", но и заставляет нас спорить о том, какие  в связи с этим "было" возникли исторические альтернативы  перед нами сейчас. И Ваш, открыто поставленный Вами вопрос о судьбе демократии в России относится к этому самым непосредственным образом.  Так зачем же избегать обсуждения наших теоретических презумпций, когда это единственный путь к возможному ответу? Вы же не хотите сказать, что он у Вас уже есть?  Тогда бы это противоречило Вашим уверениям в отсутствии концепций. 

"Не менее тупиковым представляется мне путь тех исследователей, кто приписывает кондициям верховников 1730 года или так называемой «конституции» Никиты Панина середины 60-х годов XVIII века революционное значение. Ограничение самодержавия аристократическим советом едва ли облагородило бы здание русской государственности, скорее, приблизило бы страну к хаосу Польши. Такой аристократический совет был призван легитимировать случайно приобретенное влияние отдельных лиц и превратить его в охраняемый законом, институциональный статус. Это все равно что наемный топ-менеджмент компании вдруг захотел бы обладать ею по частям и заставил бы собственника подписать соответствующие бумаги. Очевидно, что тогдашние собственники ЗАО «Российская империя», столкнувшиеся с «конституционными» проектами своих топ-менеджеров, были совершенно не готовы расставаться ни с властью, ни с собственностью. Анна Ивановна порвала кондиции и забыла о них. Екатерина же, не отдаляя Панина, игнорировала его мнение как малосущественное."

Николай, вот в этом абзаце вся Ваша концепция российской истории и все Ваши теоретические презумпции. 

"Насчет того, что люди "просто" родились, жили, любили и умирали, позвольте с Вами не согласиться. Это никогда не пр"осто. Это всегда связано с осознанным, или неосознанным человеческим выбором, приведшим к тем, или иным поступкам и изменениям, собственно именно это и  является, на мой взгляд,  предметом исторического исследования..."

-    Михаил,  ничего  не  поняла...  расшифруйте,  пож.....

Верней,  понятно,  что каждый  поступок  влечёт  за  собой  серию  поступков,  а  они  в  свою  очередь  каждый  -  ещё  серию  и  т.д...  Но  не очень  понятно,  почему   первоначальный  поступок  не  может  быть  простым,  всего  лишь  соответствовать  природе  человека?   

По-моему,  в  эссе  о  Екатерине  как  раз-таки  и  выражена  мысль,  что  её  поступки  были  обусловлены  её  происхождением,  что  и  поимело  свой  эффект  на  дальнейшие  царствования...   и  до  наших  дней)

Лилиана, "всего лишь соответствовать природе человека"? Что же это такое, природа человека? И что означает это соответствие? Или несоответствие?  природа человека проста? Или это все таки проблема, над которой человек бьется с момента осознания себя человеком? А существует ли вообще природа человека? Вопрос не праздный, так как на него давались разные ответы. По крайней мере понятно, что презумпция простоты не очевидна. Соответственно, не очевидно и предположение о первичной простоте человеческих поступков.  На мой взгляд , этими вопросами имеет смысл задаться. 

не помню точно, как у Бродского, но суть в том...

что чем мы ближе к предмету, сути явления, тем нейтральнее, сдержаннее к нему...

Мне очень близка мысль:

"...понятия «высокого или поэтического слога» еще спали. Потребность в них внезапно обнаружилась в екатерининское царствование, и они довольно быстро проснутся и станут общеупотребительными. Бедность соответствующего понятийного аппарата, безусловно, отражала степень нравственного развития народа, который как-то обходился без чести и впечатлительности. «Скипетр деспотов тяжелым гнетом ложится на разум человеческий, и тогда язык подвергается тому же принуждению, которое властелин налагает на всех. Язык делается льстив или скрытен, щедр на ложь и на оговорки и впадает в смешную пошлость или замыкается в преувеличенную сжатость. Ограничивается одами, хвалебными словами или бесцветными сказками. Он бывает всегда извращен той ролью, которую присужден играть пред царедворцами, цензорами, шпионами и в особенности перед невеждами."

На отсутствие "языка метафизического" в русском словаре через 50 лет жаловался и Пушкин.

Вообще тема словарного запаса и поняний, выражаемых языком - очень интересная тема, заслуживающая хорошего анализа. По касательной, на отдаленную, но все же  несколько похожую тему только что написал эссе Михаил Эпштейн.

Большое спасибо за эссе о Екатерине!

Эту реплику поддерживают: Николай Усков

Николай, Вы написали прекрасный портрет удивительной государыни. Я и раньше к ней относился с глубоким почтением, а теперь к нему прибавились то очарование и красота личности, что Вы передали. С какими-то бегло высказанными Вами концептами я бы мог, пожалуй, поспорить, в чем-то соглашаясь с Мишей Аркадьевым, но не стану. Я благодарен Вам за мастерский портрет.  

Эту реплику поддерживают: Гузель Хуснуллина (Махортова)