ПрохороваБелковский, Могучий. «Искусство и реальность. Что делать?». Вторая дискуссия в БДТ

В рамках проекта «Новые люди. Дискуссии после спектакля» в БДТ им. Г. А. Товстоногова состоялась встреча-дискуссия «История и реальность. Что делать?». В обсуждении приняли участие литературовед Ирина Прохорова, историки Борис Кипнис и Андрей Зубов, политолог Станислав Белковский. Модерировал беседу журналист Антон Красовский. Проект «Новые люди. Дискуссии после спектакля» — это разговоры со зрителями и «лидерами мнений»: известными журналистами, культурологами, политиками, историками, сегодняшними «новыми людьми» на темы, спровоцированные спектаклем по роману Чернышевского «Что делать?». Предыдущую дискуссию читайте здесь

+T -
Поделиться:
Фото: Стас Левшин. Предоставлено пресс-службой театра
Фото: Стас Левшин. Предоставлено пресс-службой театра
Ирина Прохорова, Станислав Белковский, Андрей Могучий

Антон Красовский: Дорогие друзья, спасибо, что пришли. Честно говоря, я думал, что будет прям вау-вау-вау, но тут довольно уютно и совсем немного людей стоят по стенам. Меня зовут Антон Красовский, и я модерирую сегодняшнюю дискуссию после спектакля «Что делать». Помимо творческой группы, вы видите здесь художественного руководителя театра Андрея Анатольевича Могучего, и я хотел бы представить вам людей, ради которых многие сюда пришли: Ирина Дмитриевна Прохорова, Станислав Александрович Белковский и два прекрасных историка — Борис Григорьевич Кипнис и Андрей Борисович Зубов.

Я сразу же задам вопрос, который мне кажется очень важным, а потом мы уже перейдем к самой дискуссии. Как вам спектакль? Ирина Дмитриевна, давайте начнем с вас.

Ирина Прохорова: Я не буду оргинальничать, мне спектакль очень понравился. Я благодарна режиссеру, который поставил его именно в наше время. Как-то не хочется повторять слова классика «очень своевременная книга», но так оно и есть. Мне кажется очень симптоматичным, что эта книга, которая была фактически библией для нескольких поколений, ставится здесь, в Петербурге. Думаю, что дискуссия будет очень живой, потому что, пока я смотрела, очень много всяких дум возникало по поводу нашей действительности и той самой традиции, которая тянется от Чернышевского. Замечательный спектакль, я поздравляю вас и актеров. Это было прекрасно!

Андрей Зубов: Я тоже до сих пор нахожусь под впечатлением от постановки. Я думаю, эта вещь овладеет умами людей не меньше, чем овладел тогда роман «Что делать?». Хотя мне кажется, что содержательная часть этой вещи абсолютно перпендикулярна тому, что замышлял автор тогда. И это хорошо, потому что тогда главной идеей романа была свобода в коллективе, единство многого. За ХХ век мы увидели цепи этой свободы, увидели, что на самом деле это страшная несвобода, и в спектакле это было прекрасно показано. Последняя реплика главной героини дает ключ ко всему — я считаю, что это гимн либеральному видению и индивидуальной свободе человека. И в этом сила этой вещи, переосмысленной заново; эта вещь становится актуальной для России после всех этих опытов коммунизма и посткоммунизма.

Фото: Стас Левшин. Предоставлено пресс-службой театра
Фото: Стас Левшин. Предоставлено пресс-службой театра
Антон Красовский

Антон Красовский: Борис Григорьевич.

Борис Кипнис: Я очень благодарен режиссеру, в чей талант я и до этого верил, но сегодня еще больше почувствовал. В первую очередь, я благодарен за то, что этой постановкой вы воскресили то, чему я всегда был привержен — французский экзистанс, для меня это было воскрешение мною любимого жанра анноя. Во-вторых, как историку, мне многое там понравилось. Одно только сейчас могу заметить. Не знаю, случайно ли чешется Рахметов? Может, у него сегодня аллергия, но хотелось бы, чтобы это была неслучайная чесотка. Как историку, она мне напомнила одного парижского журналиста, жившего более двухсот лет тому назад, который подцепил чесотку в конюшнях Бонафоса. Он безумно чесался и призывал сначала отрубить восемьсот голов, потом восемь тысяч, а потом и восемьдесят тысяч, — Жан-Поля Марата, чьим именем названа Грязная, она же Николаевская, улица в нашем городе. Здесь есть эта перекличка о том, как самые прекрасные идеи обращаются в неостановимый поток человеческой крови, и о том, как почти никто не хочет задуматься на тему того, что надо сделать, чтобы эту кровь наконец остановить. Это лишь вершина айсберга, но я не хочу затягивать время, потому что надо передать микрофон другому контрагенту. Я действительно вам очень благодарен за этот спектакль, думаю, мы присутствуем на театральном событии, которое запомнится на очень долгое время. Спасибо вам!

Станислав Белковский: Дорогие друзья, было бы странно, если в присутствии режиссера-постановщика я бы стал громить этот спектакль, я бы себе такого не позволил. Поскольку я не историк и не специалист ни в одном вопросе, такой классический дилетант, то я бы сказал, что этот спектакль — апгрейд Чернышевского до Чехова. К изначальному тексту Чернышевского эта постановка имеет мало отношения, это Чехов, разыгранный на материале Чернышевского. Это для всех великих русских режиссеров обычная практика.

Ирина Прохорова: Вы упомянули Чехова, и я думаю, что неслучайно возникли такие ассоциации. Я имею в виду, что проблема Чернышевского в том, что он был апроприирован советской историей, вписан в понятно какой контекст. И волей-неволей, поскольку там все «будили Ленина через декабристов», получается, что мы живем в этой системе координат, где очень трудно посмотреть на роман в контексте своего собственного времени и в контексте нашего времени. Все знают, что для двух поколений это была действительно библия. Все-таки тогда было клерикальное общество, и попытка создать светское государство все равно выламывалась из этой религиозной системы, и поэтому библия просто заменялась другой священной книгой. И «Что делать?» оказалась для двух поколений важнейшей книгой. Само по себе это уже поразительно, и для меня здесь очень интересный момент в том, что потом многие поколения писателей так или иначе отталкивались от нее. С ней спорили, ее высмеивали. Заимствования были у Чехова, у Толстого, у кого только не было. Та социальная метафорика, те типажи, которые описывались, те коллизии любовных треугольников и свободы женщины — все они прошли через русскую литературу. Мне в этой ситуации очень интересен факт того, что каждый раз после существования авторитарного или тоталитарного государства начинаются попытки выстраивания светского, гражданского общества. И каждый раз это работает именно по модели Чернышевского. Я думаю, чем он и велик — он показал муки рождения нового общества, светского общества из очень жесткой системы координат. То, как модель радикализируется, какие выстраиваются взаимоотношения между старшим поколением и младшим, — это никуда не ушло. В какой-то мере мы это видели в шестидесятые, и мы прекрасно видим это сейчас, в постсоветскую эпоху.

Я, как издатель, читаю быстро и перечитала роман в поезде, а также посмотрела Набокова и некоторые другие книги. И я согласна с вами, такое ощущение, что роман действительно переписали, потому что со школьной скамьи ты помнишь одно, а на самом деле роман о другом. Он о нас, о жестоком обществе, где тяга людей к свободе и реорганизации жизни сталкивается с огромным количеством предрассудков, и эти предрассудки в нас самих, эта жестокость в нас самих. Удивительным образом мы продолжаем крутиться в этом кругу вопросов, и в общем, это как-то не устарело все.

Антон Красовский: Ирина Дмитриевна, можно я верну вас и Бориса Григорьевича к разговору, который был у нас в комнате, пока все собирались, — к разговору о тюрьме и полезности мук для художника. Или как вы, Борис Григорьевич, говорили, для идеолога.

Фото: Стас Левшин. Предоставлено пресс-службой театра
Фото: Стас Левшин. Предоставлено пресс-службой театра
Андрей Могучий, Анатолий Бузинский

Борис Кипнис: Благодарю. На самом деле не было желания возвращаться к этому разговору. Я не считаю, конечно, этот текст Чернышевского романом — это пропагандистское произведение, которому была придана форма романа в надежде, что таким образом достаточно либеральная цензура того периода его пропустит. Это идеологический текст, который оказал серьезнейшее воздействие и действительно увлек десятки, сотни, тысячи читателей, специфическим образом подготовленных русской действительностью к его прочтению. Потом этот текст перепахал некоего симбирского гимназиста выпускного класса, и он уверовал в справедливость этого текста, как и многие до него. И в этом смысле, дальше начинаются все катастрофы и несчастья ХХ и начала ХХI веков. Мне был брошен упрек моей уважаемой визави, что я слишком преувеличиваю роль отдельной личности, но я не преувеличиваю. После долгих раздумий над историей и смыслом ее я отдаю себе отчет, что, когда вызревает такой момент в развитии народа, находится и человек, который выскажет эти внутренние, болезненные ощущения, которые народ испытывает. В этом смысле я всегда вспоминаю Шекспира: «Народ — тысячерукий великан, но голова его, увы, всегда без глазу». Он не может говорить и не может видеть, но его сила в том, что у него миллион рук, как у античных титанов-сокрушителей. Поэтому всегда появится человек, который станет устами этой боли, таящейся в сердце миллионов, которая не может быть высказана. И в этом смысле я считаю, что в тот момент Чернышевский оказался на мгновение избранником судьбы. Но он писал своим раскаленным пером, которое обмакнул в свою кипящую кровь и разлитую желчь, и этим он выводил мысль, облекая ее в слова. Потом произошла его личностная катастрофа, он оказался в Сибири. Не дай бог оказаться в тюрьме, в одиночном заключении! И после этого, переболев невозможностью действовать, он начал думать еще глубже. И в этом смысле, я думаю, ссылка ему пошла на пользу — мы получили того позднего Чернышевского, которого в школе не изучают. Читать дальше >>

Читать дальше

Перейти ко второй странице