Все новости
Редакционный материал

Почему Иуду изображают в желтом? Отрывок из новой книги Мишеля Пастуро

Французский историк Мишель Пастуро несколько лет назад запустил масштабный проект, посвященный истории цвета в обществах от Древнего Рима до наших дней. В издательстве «НЛО» уже выходили книги «Синий», «Черный», «Красный» и «Зеленый». В новой книге, которая выйдет в ноябре, Пастуро рассказывает о желтом, который в разные времена считался то цветом богатства и процветания, то — болезни и страданий. «Сноб» публикует отрывок 
9 ноября 2021 16:44
Джотто ди Бондоне «Поцелуй Иуды», фрагмент. 1503 год

Зависть, ложь, измена

И действительно, на закате Средневековья число пороков, с которыми ассоциируется желтый цвет, непрерывно возрастает. Когда изучаешь вышеупомянутые таблицы соответствий — порой очень подробные и обстоятельные таблицы, которые устанавливают соотношения между тем или иным цветом и различными веществами либо явлениями (планетами, металлами, драгоценными камнями, возрастами жизни, знаками Зодиака, временами года, днями недели), а главное, пороками и добродетелями, — количество пороков, соотносимых с желтым цветом, просто поражает. Разумеется, каждый цвет обладает двойственной символикой, у каждого есть свои позитивные и негативные аспекты; но ни у одного, даже у черного, нет такого преобладания негативных сторон. Желтый воспринимают позитивно только в одном случае — когда уподобляют его золотому; желтый как таковой, сам по себе, всегда расценивается негативно.

Порок, который ассоциируется с желтым прежде всего, — зависть. Когда в XIII веке окончательно утверждается список семи смертных грехов, каждый из них получает цветовой символ: гордыня и похоть ассоциируются с красным, скупость с зеленым; лень с белым; зависть с желтым; по поводу чревоугодия мнения авторов разделились: одни видят его символом красный цвет, другие — фиолетовый; гневливость у кого-то ассоциируется с красным, у кого-то с черным или желтым. Но к этому последнему, помимо зависти и гнева, прицепляется целая вереница других грехов: ревность, родственница зависти, ложь и ее непременный спутник — лицемерие, затем трусость, обман, бесчестие и даже предательство. Все пороки в итоге сводятся к одному и тому же: желтый — цвет неискренний, двуличный, цвет, на который нельзя положиться; он плутует, обманывает, предает. В чем могут быть причины этого предубеждения, которого в античном обществе еще не существовало, но которое теперь просуществует очень долго, от позднего Средневековья до наших дней?

Химия красок не в состоянии указать нам путь, ведущий к разгадке этой тайны, — даже если ограничить расследование одним только Средневековьем. Ни в живописи, ни в красильном деле желтый не проявляет себя предателем, обманывающим того, кто им пользуется, как это делает, например, зеленый. Химически непрочный и как красящее вещество, и как пигмент, средневековый зеленый в конце концов стал символически ассоциироваться со всем, что непрочно и непостоянно — с юностью, любовью, удачей, фортуной, надеждой. С желтым ничего подобного не происходило. Конечно, у некоторых желтых пигментов прочность ниже, чем у остальных, однако в интересующую нас эпоху желтый еще не предает живописцев (это случится позднее). Значит, надо искать где-то еще. Быть может, в области лексики? История слов, обыгрывание слов (переносный смысл, метафоры, звуковая ассимиляция, разнообразные аналогии) часто помогают историку прояснить причины верований и суеверий, а тем самым — происхождение эмблем и символов. Возможно, здесь мы имеем дело именно с таким случаем? Возможно, традиция отождествлять желтый цвет с завистью и предательством берет свое начало в лексике?

Один из вариантов — омонимия, существующая между латинским словом fel, означающим желчь животную и человеческую (и вызывающим бессознательную ассоциацию с желтым), и старо-французским fel (в косвенном падеже — felon), которое означало вассала, взбунтовавшегося против своего сеньора. Это слово германского происхождения (от франкского fi llo, «злодей, обманщик») играет важную роль в юридическом словаре феодальной эпохи. В дальнейшем его начали толковать расширительно, felon вытеснило fel и в средне-французском стало означать предателя вообще. Затем возникла аналогия между двумя схожими по звучанию словами — латинским fel и французским felon; вот так желтый цвет, природный цвет желчи, превратился в символический цвет коварства и измены. Этот переход мог легко произойти еще и потому, что в средневековой латыни fel иногда употреблялось в переносном смысле и означало «гнев» или «обида». 

Разумеется, это всего лишь гипотезы, но такая звуковая и семантическая игра, в которой участвуют латынь и местный (в данном случае французский) язык, кажется вполне убедительным объяснением того, почему желтый, цвет желчи, в конечном счете стал цветом лжи и коварства. Тем более что медицина считает причиной холерического темперамента избыток желчи в организме, а теология учит, что гнев, один из смертных грехов, порождает множество пороков: необузданность, коварство, лицемерие, предательство. И все они в итоге ассоциируются с желтым, как в мире символики и аллегорий, так и в реальной, повседневной жизни. Приведем несколько характерных примеров, показывающих связь желтого с представлениями о лукавстве, хитрости и плутовстве. 

Первый пример — из «Романа о Лисе». В этой книге историк найдет громадное количество знаков и символов, относящихся к животным, но также и к цветам. Самые ранние части романа («ветви») датируются последней четвертью XII века, а интересующий нас эпизод был написан приблизительно в 1180 году Хитрый Лис, который вечно бродит в поисках еды и повода устроить какую-нибудь каверзу, решает изменить облик, чтобы легче было водить за нос врагов и ускользать от преследования, начатого против него королем Ноблем (Львом). Он прокрадывается в мастерскую красильщика и случайно падает в чан с желтой краской. Разъяренный красильщик угрожает убить Лиса, но тот заявляет, что он тоже красильщик и готов ознакомить мастера с новой техникой окрашивания, которая «в Париже нынче в большой моде» и заключается в том, чтобы подмешивать в краску золу. Рецепт достаточно банальный — речь идет всего лишь о добавлении протравы, — но красильщик заинтригован. Он помогает Лису вылезти из чана (чего тот не смог бы сделать самостоятельно). Освободившись, Лис начинает насмехаться над ремесленником, признается, что на самом деле он не красильщик, но вот краска у мастера замечательная, «из рыжего он сделался ярко-желтым», а значит, неузнаваемым: «Твоя краска — просто клад, я стал желтым и сияю. Где я бывал, там меня не узнают».

В этом новом обличье Лис может идти дальше и затевать новые пакости, не опасаясь возмездия. Встретив волка Изенгрина, он выдает себя за жонглера «из Бретани». Затем он крадет лютню и возвращается к себе домой. Там он узнает, что его жена Эрмелина, считая его умершим, готовится вступить во второй брак со своим дальним родственником Понсэ. Лис, неузнаваемый под слоем желтой краски, предлагает свои услуги в качестве музыканта на свадьбе. Это дает ему возможность сорвать свадьбу, наказать мнимую вдову и расправиться с Понсэ, которого он заманивает в ловушку и на которого натравливает крестьян. 

Современные литературоведы пытались объяснить, почему автор выбрал именно желтый цвет и каково значение желтого в этом эпизоде романа, где Лис выдает себя то за красильщика, то за музыканта. Но они явно искали не там: кто-то обнаруживал в «Романе о Лисе» влияние Востока — мотивы, заимствованные из индийской повести «Панчатантра», которая была известна во множестве вариантов и попала в Европу через мусульманские страны. Кто-то усматривал тут намек на «геральдический» цвет английского герба, поскольку «жонглер из Бретани» в XII веке мог быть только английского происхождения. На самом деле геральдика тут ни при чем: желтый цвет выбран для того, чтобы убедительнее показать лицемерие и лживость Лиса. Кстати, во время судебного поединка с Изенгрином, о котором рассказывается в VI ветви романа, написанной несколькими годами позднее (приблизительно в 1190–1195 годах), щит у Лиса именно желтого цвета. У волка щит красный, у лиса желтый. Это сражение жестокости с хитростью:

Изенгрин тоже не мешкая готовится к бою, ищет оружие <…>

Щит у него одноцветный, алый,

А плащ поверх доспехов — сплошь красный <…>.

Лис, который посмеялся надо всеми,

Вооружен не хуже. У него было много друзей,

Которые позаботились о нем.

Он велел достать ему щит, подходящий по росту:

И они нашли ему щит, сплошь желтый.

В средневековых литературных текстах желтый — как и его крайняя форма, рыжий, — часто ассоциируется с ложью, хитростью и лицемерием, тремя пороками, из которых состоит сущность Лиса и которые выявляются в полной мере, когда он выдает себя за красильщика. Всякий красильщик — мошенник по определению, но мнимый красильщик мошенничает больше остальных. А когда под личиной красильщика скрывается такой зверь, как лис, которого считают воплощением коварства, его порок превращается в своего рода экспоненту: профессиональная плутоватость красильщика, помноженная на природное коварство лиса, вырастает до таких размеров, что не может остаться незамеченной.

От плутовства недалеко и до предательства, тем более что хроматическим символом обоих пороков является один и тот же цвет. В рыцарских романах и хрониках мы находим тому множество подтверждений: вероломный вассал одет в желтое, либо у него желтый щит и желтое знамя, как у предателя Ганелона в прозаической версии «Песни о Роланде», созданной в 1450-е годы. Иногда код бывает более сложным. В одном из эпизодов записок Оливье де Ла Марша, ценных для нас тем, что в них подробно описывается жизнь при Бургундском дворе в XV веке, рассказывается, как в 1474 году Генрих Вюртембергский, граф Монбельяра, считавший, что герцог Карл Смелый его предал, прошел перед этим государем со свитой, в которой все были одеты в желтое. 

Связь между желтым цветом и предательством проявляется и в обычае, существовавшем на закате Средневековья и в раннее Новое время: красить в желтый цвет дом важного лица, повинного в государственной измене, ереси и в оскорблении величества. В Париже самым знаменитым примером стал случай Карла III де Бурбона, герцога Оверни (1490–1527), коннетабля Франции и видного военачальника. После того как в результате неправосудного приговора Парижского парламента наследственные владения герцога отошли Луизе Савойской, матери короля Франциска I, он перешел на сторону неприятеля и поступил на службу к императору Карлу Пятому. Парламент тут же принял постановление о конфискации имущества Бурбона и о том, что двери и окна его роскошной парижской резиденции, находившейся недалеко от Лувра, должны быть выкрашены в желтый цвет, «цвет бесчестия». Два года спустя коннетабль отомстит за себя: под его командованием имперские войска одержат победу в битве при Павии и Франциск I будет взят в плен. Однако император отказывается поддержать его претензии на утраченное герцогство, и, разочаровавшись, Карл де Бурбон решает отныне действовать самостоятельно, пытается завоевать себе маленькое княжество в Италии и умирает в 1527 году во время осады Рима.

В 1572 году парижский дворец адмирала Гаспара де Колиньи, убитого в своей постели во время Варфоломеевской ночи (24 августа 1572 года), постигла та же участь. После надругательств (его выпотрошили и оскопили) тело адмирала было обезглавлено и повешено за ноги на Монфоконской виселице. Но этого показалось недостаточно: Колиньи посмертно судили и признали виновным в оскорблении величества и посягательстве на целостность государства. Все его имущество было конфисковано, а двери и окна его дворца на улице Бетизи, поблизости от Лувра, были выкрашены желтой краской «дабы все знали о его ужасающих преступлениях и о справедливом приговоре суда».

К тому времени подобная практика уже стала давней традицией. Впервые она появилась в Италии в конце XIII века, а в последующие десятилетия распространилась на Южную Германию и соседние с ней области. Сначала герб осужденного красили в желтый цвет с обратной стороны либо вздергивали на виселицу где-нибудь в людном месте; затем на стенах его жилища стали рисовать его изображение в непристойных и унижающих позах и обстоятельствах, и наконец дошла очередь до самого дома, который весь целиком либо частично покрывали желтой краской. Последний ритуал вначале затрагивал только фальшивомонетчиков или изготовителей подложных документов в крупном масштабе, затем его распространили на еретиков, вероотступников, предателей, а также виновных в посягательстве на особу государя или в нарушении общественного спокойствия. Конечно, такие меры не применялись систематически, но к 1500 году этот обычай был уже достаточно распространен на значительной части территории Европы.

Желтый цвет, который когда-то был всего лишь символом двуличия и лжи, стал еще и цветом ереси и предательства.

Джотто ди Бондоне «Иуда, получающий плату за предательство»  фрагмент.  1305 год

Одеяние Иуды и балахон Яна Гуса

Широко известен случай, когда приговоренный к сожжению на костре еретик был доставлен на место казни с головы до ног одетый в желтое. Это была казнь Яна Гуса в Констанце в 1415 году. Ян Гус, родившийся в южной Богемии в 1370 году, блестяще окончил факультет теологии в Пражском университете, в то время самом престижном университете Европы. Стал профессором, затем деканом и наконец ректором, он выступил против власти императора и против господства немецкого языка. Затем начал критиковать папу, прелатов, все церковную верхушку и призывать к коренному реформированию Церкви. Будучи священником, он проповедовал в Праге и по всей Богемии, и его слово встречало отклик как в сердцах знатных людей, так и у простонародья. Гус предлагал служить мессу на чешском языке, причащать мирян не одним только хлебом, но и вином, как священников; более того: он требовал запрета на продажу индульгенций, конфискации церковного имущества и выхода Богемии из состава Священной Римской империи. Люди смотрели на него как на героя, под воздействием его проповедей в народе началось брожение, которое ужаснуло не только имперские власти, но и Рим. Враги Гуса обвинили его в ереси, король Богемии Вацлав не раз пытался обуздать его, папа Григорий XII отлучил его от церкви в 1411 году. Наконец, Ян Гус воззвал к «суду Христову» и попросил дать ему выступить на проходившем тогда вселенском соборе в Констанце, целью которого было прекратить Великий западный раскол. Он получил дозволение на поездку в Констанц, но по прибытии, в конце ноября 1414 года, был сразу же арестован и заключен в темницу. Через несколько недель Гус предстал перед трибуналом, состоявшим из знаменитейших богословов и канонистов, а также самых лютых инквизиторов. Его сочинения были запрещены; а сам он, после отказа принести покаяние, был объявлен еретиком и передан в руки светских властей. Гуса приговорили к сожжению, и 6 июля 1415 года он взошел на костер в длинном желтом балахоне и головном уборе, напоминавшем митру, с изображением двух демонов. После казни его останки бросили в Рейн.

Цвет балахона Яна Гуса, символизировавший ересь, напоминает о другом враге Христа и Его Церкви, одетом в желтое; но в этом случае желтый символизирует измену. И носит его не мятежный проповедник и богослов, предшественник Лютера, каким был Гус, а один из учеников Христа, фигура первого плана в христианской иконографии — Иуда. Я уже подробно говорил о рыжей шевелюре Иуды в моей предыдущей книге, посвященной истории красного. Эта шевелюра — постоянный атрибут Иуды на изображениях, задача которого — подчеркнуть его лживую, вероломную сущность. После беглого упоминания о ней я хотел бы перейти к другому, также негативному иконографическому атрибуту апостола-предателя — его желтому одеянию, символу предательства и эмблеме иудейства.

Ни в одном каноническом тексте Нового Завета, ни в одном из апокрифов не сказано, как выглядел Иуда и во что он был одет, когда арестовали Христа. Поэтому в палеохристианскую эпоху и в раннем Средневековье его изображения не наделяли какими-либо характерными чертами или атрибутами. Однако художники, писавшие картины на сюжет Тайной вечери, все же старались, чтобы предатель чем-то отличался от остальных апостолов — местом, которое он занимает за столом, ростом или позой. Через несколько столетий, в эпоху Оттонов, появляется и постепенно становится все более распространенным специфический атрибут Иуды — рыжая шевелюра. Этот иконографический канон зародился на берегах Рейна и Мозеля, потом мало-помалу захватил значительную часть Западной Европы, сначала в миниатюрах, а позднее и на других носителях. Начиная с XII века эта рыжая шевелюра (к которой добавилась еще и борода того же цвета) будет в иконографии Иуды наиболее часто повторяющейся из его «особых примет». 

Однако с течением времени повторяющихся черт в образе Иуды становится все больше: маленький рост, низкий лоб, в лице что-то отталкивающее, скотское, темная кожа, крючковатый нос, губы толстые, почерневшие (отметина, оставленная от предательского поцелуя), отсутствие нимба над головой или нимб черного цвета, желтое одеяние, неуклюжие движения, в руке кошелек с тридцатью сребрениками, демон или жаба, вылезающие изо рта; впоследствии, ближе к нашему времени, рядом с Иудой еще стали изображать собаку. Иуда, как и Христос, должен быть легко узнаваемым. В течение столетий предатель-ученик обзавелся целым набором примет, в рамках которого каждый художник был волен выбирать те, что наиболее соответствовали его творческому замыслу, законам иконографии и символике, которая должна была быть заложена в его произведении. Но два атрибута встречаются наиболее часто, у всех и всегда: рыжая шевелюра и желтое одеяние.

Впрочем, у Иуды нет монополии ни на одну из этих примет. В искусстве позднего Средневековья предатели, клятвопреступники и бунтовщики часто изображаются рыжими. Например, Далила, величайшая предательница в Библии, или Каин, который в сравнительной символической типологии обеих частей Священного Писания выступает как ветхозаветный прообраз Иуды. А еще — предатель Ганелон из «Песни о Роланде», который из злобы и зависти заманивает своего пасынка Роланда и его свиту в смертельную ловушку. А также сеньоры, взбунтовавшиеся против короля в куртуазных романах, предатели-сенешали, сыновья, восставшие против отцов, вероломные братья, дядья-узурпаторы, прелюбодейные жены. Одним словом, все, кто занимается каким-либо стыдным, либо опасным для окружающих делом, тем самым нарушая нормы, принятые в обществе: проститутки, ростовщики, менялы, фальшивомонетчики, музыканты, жонглеры и даже палачи и шуты. Впрочем, эти последние выделяются не только рыжей шевелюрой. Они еще и одеты в желтое, как если бы рыжие волосы выдавали их гадкую сущность, а желтый цвет одежды показывал их социальный статус: отбросы общества, возмутители спокойствия и попиратели законов.

Начиная с XIII века Иуда тоже изображается в желтом одеянии; этот цвет символизирует его предательство, а также, как мы увидим немного погодя, его еврейское происхождение. Иногда к желтому добавляется немного зеленого, чтобы подчеркнуть алчность Иуды — в Средние века зеленый был эмблемой стяжательства (другой атрибут с тем же значением — кошелек с тридцатью сребрениками). В таких случаях на апостоле-предателе одежда в желто-зеленую полоску либо желтая с зеленым плащом. Но этот вариант встречается достаточно редко. Чаще всего Иуду изображают в длинном желтом одеянии. А нередко на миниатюрах, витражах или алтарных образах в желтом только он один, что, конечно же, еще больше вредит репутации этого цвета.

0 комментариев
Зарегистрироваться или Войти, чтобы оставить комментарий
Читайте также
В конце октября стали известны приговоры по делу «Зимней вишни». К реальным срокам приговорили в том числе двух пожарных, руководивших тушением пожара в кемеровском ТРЦ. Кампания в поддержку Сергея Генина и Андрея Бурсина началась сразу же после их ареста в 2018 году. Теперь, после решения суда, петиции с требованием оправдать мужчин подписали более 150 тысяч человек. Один из них — лидер движения в защиту сотрудников МЧС Алексей Антонов, который сам прослужил в пожарной охране 17 лет. «Сноб» узнал его аргументы
Алексей Синяков
Информатора Gulagu.net Сергея Савельева, который вывез из России архив пыток, эвакуировали через Африку во Францию. Кроме него за последние 10 лет вынужденно покинули страну еще более 100 человек. Трое из них рассказали «Снобу», как соблюдали конспирацию, как россиянину понять, что пора эвакуироваться, и какие документы помогут получить политубежище
Нина Агишева
Сенсацией сезона 2021 года стала постановка «Чайки» в Театре им. А. С. Пушкина. Одна из главных пьес русского классического репертуара идет здесь под названием «Костик», а от канонического текста осталось немного. Однако, по мнению театрального обозревателя «Сноба» Нины Агишевой, сегодня это самый чеховский спектакль на российской сцене