Помните ли вы 21 августа 1991 года?

Что вы делали 20 лет назад 19, 20, 21 августа? Мы решили повторить вопрос, заданный  главным редактором газеты «Коммерсант» Михаилом Михайлиным участникам проекта «Сноб» два года назад. Сам Михаил вспоминает, что, возможно, именно тогда решил стать журналистом

+T -
Поделиться:

Андрей Бильжо узнал о путче, будучи в Эстонии, и рассказал, как добирался до Москвы и пробивался к Белому дому. Стас Жицкий тогда передумал эмигрировать, о чем, возможно, жалеет. Ольга Слуцкер с мужем быстро собрали чемоданы и улетели в Лондон. А Сергей Бодров говорит о цене свободы и как мы ее не завоевали

Читайте также

Комментировать Всего 30 комментариев

Во время путча я был во Франции. Я смотрел все события по CNN, звонил все время в Москву маме и Сереге. Конечно, это была какая-то важная, отправная точка. Тогда закончились иллюзии. Когда появилась свобода слова, передвижения – это все было очень важно. И я помню, как мы были все воодушевлены. Но мы все забыли, что свобода дорого стоит, что за нее нужно расплачиваться. Мы своей свободы не завоевали и до сих пор страдаем от этого. Нам как ее дали, так и отобрали.

Утром (кажется, это было утром) 19 августа я полюбовался жуткими рожами ГКЧП, потом – балетом “Лебединое озеро”, смутно осознал, что в стране случилась какая-то хрень, услышал по “Эху Москвы”, что, кажется, откуда-то куда-то идут танки, и более-менее спокойно отправился по делам – повез книжку в издательство. Танков никаких не увидел.

А ближе к вечеру мы узнали, что к Белому дому невесть зачем собирается народ, и моя социальная совесть из последних сил себя проявила. Жена собрала мне бутербродов, соседка сверху принесла йоду и перевязочных материалов, и я отправился защищать демократию. Жена осталась дома с маленькой дочкой – страшно переживать за меня. Мой приятель, который тогда у нас перекантовывался, начал было ныть: дескать, да ну их, да там опасно, да на фиг нам эта защита демократии... Но пристыженно потащился со мной на защиту.

Собственно говоря, мне эта псевдодемократия к тому моменту как раз встала поперек горла, и я уж почти окончательно был готов валить с семьей за границу. Почему-то предполагая на первых порах мыть посуду в амстердамском кабаке. В амстердамском – потому что были там у нас друзья-знакомые, но почему именно мыть посуду, а не, скажем, разносить газеты – не знаю, просто возникала у меня именно такая картинка начала западной жизни.

Но в путчевой ситуации я как-то забыл про амстердамский кабак и подумал: ну вот же наконец-то обнаружилась возможность самостоятельно что-то поменять в этой стране! И пошел менять, с бутербродами и бинтами в сумке.

У Белого дома гуляли толпы симпатичного народа, объединенного единой благородной целью. Ни до, ни уж тем более после мне не приходилось испытывать похожих ощущений – буквально демократических: когда ты понимаешь, что вот они мы, народ, то есть, собрались вместе и творим судьбу страны, пардон за высокий штиль. Хотя никакой судьбы фактически не творилось: хлипкие баррикады уже были сооружены, троллейбусы и какие-то самосвалы стояли поперек улиц и непокорный генерал Лебедь в десантной форме монументально возвышался на броневике в двух шагах от меня.

Время от времени по толпе пролетал слух, что идут танки, и толпа кидалась в том направлении, откуда приходил слух. Вот это было страшно. Я бежал и думал: ну и что мы будем делать, когда добежим до этих танков? Кидаться под них? Кидаться в них оружием пролетариата? Но, к счастью, до вражеских танков я так ни разу и не добежал.

К телефонам-автоматам стояли гигантские очереди – да-да, не было тогда мобильной связи и тотального интернета, как ни удивительно это звучит. Пару раз за ночь удавалось позвонить домой и устами очевидца рассказать о ситуации.

Утром бегали домой (благо недалеко было), перекусывали, дремали, потом снова на позиции...

Потом демократия победила, и мы с женой и дочерью сходили поглазеть на Ельцина, стоящего на балконе Белого дома и закрытого бронечемоданчиком. Покричали “ура” на митинге. Догуляли до тогда еще не Лубянки, а площади Дзержинского, полюбовались на огрызок памятника Железному Феликсу, вечером напились алкоголя и кричали “ура” с балкона.

Мой пугливый приятель, который не хотел было идти на защиту оплота, потом не поленился и сходил за медалью, которая называлась, кажется, “Защитнику Белого дома” (или типа того) – их как-то всем, по-моему, раздавали. А я поленился: на фига медаль, когда и без нее сейчас такая жизнь начнется!..

А такая жизнь все почему-то не начиналась и не начиналась.

А надежды на демократию все таяли и таяли...

А в амстердамском кабаке на должность посудомойки взяли кого-то другого.

Я помню, что проснулась от шума танков и бронетранспортеров, которые шли по проспекту Вернадского – на него выходили окна моей спальни. По проспекту шли колонны бронетехники, а рядом ехали маленькие машинки. Это было очень странно – видеть военную технику у себя под окнами в такой хороший солнечный летний день. Поскольку это был конец лета, многие дети уже вернулись с дач, мне почему-то запомнилось, что на улицах была масса детишек. Погода и обстановка, которая царила на улицах, может быть, смягчала тревожность этой военной техники. А потом, когда появились эти люди за столом – путчисты, – они произвели на меня крайне нехорошее впечатление. Чисто визуально я уже хотела других лидеров. У моего мужа, как он тогда объяснял, были плохие отношения с кем-то из ГКЧПистов, и он мне сказал: “Собирайся, мы должны улетать”. А что собирать, когда ты не знаешь, улетаешь ты на всю жизнь из своей страны или ненадолго? Я взяла шубу и какие-то колечки. Мы поехали в аэропорт и улетели в Лондон. В аэропорту тогда было очень много иностранцев: дипломаты провожали свои семьи. Самолет был полупустой, там были в основном иностранцы, женщины с детьми.

Вернулись мы через пару недель.

Я улетать, конечно, не хотела, но муж считал, что нам необходимо уехать из страны. Я тогда была послушная. Я бы, может быть, и хотела выступить против, но тогда в политике еще не разбиралась, хотя и очень переживала за людей, которые вышли против этой махины и которые в результате победили, но сама я не принимала в этом участия. Не ходила на митинги.

Утром 19 августа 1991 года к нам в дверь громко постучала хозяйка — эстонка Майя. Майя была испугана и на плохом русском что-то громко говорила со слезами на глазах. Из ее слов ничего невозможно было понять, кроме одного: в Москве что-то случилось очень серьезное. И Майе нас очень жалко.

Я побежал в местное кафе за новостями. Кафе было открыто вне расписания. Оно было битком. Все у телевизора. Там балет. Водку и пиво брали друг другу, не считая денег. Слово «переворот» — ключевое. Догадки, предположения. Информацию узнавали из «Голоса Америки» и из других «вражеских» станций.

Рано утром 20-го я был уже в Москве. Из Эстонии я вез рюкзак, набитый пустыми бутылками конца XIX века, которые нашел под домом уже упомянутой хозяйки Майи.

Таксист не хочет ехать в Теплый Стан: все оцеплено. С трудом уговариваю его отвезти домой моих родителей и собаку, он назначает сумму, которую я не могу ему заплатить, тогда я отдаю ему оставшиеся у меня немецкие марки, и он соглашается. Мы с женой, с ребенком и вещами едем на метро.

Дома я сел рисовать картинки. Жена боится и ругается. Тогда я сотрудничал с газетой «Россия», где у меня была своя рубрика — «Политлубок Андрея Бильжо». Редакция располагалась в Белом доме. Еду туда. Автоматчики, увидев картинки, со словами «Мы вас знаем» меня пропускают. На самом деле автоматчики сказали: «Мы знаем Бильжо», но мне как-то неловко: недоброжелатель наверняка скажет, Бильжо хвастается.

Впрочем, у меня есть документ: в журнальчике «Журналист» тогда появилась заметка, которая так и называлась: «Мы знаем Бильжо».

(Продолжение в блоге у А.Б.)

Эту реплику поддерживают: Виктор Енин

Утром 19го августа мне позвонил мой товарищ, сказал, чтоб я включил радио, потому что в стране военный переворот, Горбачев арестован. А мы собирались уезжать, должны были забирать визы из посольства и ехать в Европу. Мы должны были идти в голландское посольство, поехали в центр, и в самом начале Нового арбата увидели танки. Мы спросили у танкистов: вы что, собираетесь стрелять в народ? Они сказали, что по народу стрелять не будут.

В первый день я не очень понимал, куда идти и что делать, но основные демонстрации были на Манежной площади, я туда и поехал. Она была перегорожена троллейбусами. На этих троллейбусах мы просидели весь вечер. Там была какая-то американская журналистка, приехавшая пофотографировать Россию, я ей что-то объяснял. Она потом издала фотоальбом, на последней странице моя фотография и подпись:"бывший солдат советской армии, который так любезно мне помогал", она потом прислала мне этот альбом. Рядом стояли танки, все ходили, общались с танкистами, и было совершенно непонятно, что делать дальше.

На следующий день танки стояли на улице Горько, все приходили, разговаривали с танкистами, дарили им мороженное, цветы. Было немножко праздничное настроение, но при этом ты слышишь постоянный грохот военной техники - совершеннийший сюр! Потом стало появляться больше информации, стало понятно, что надо идти к Белому дому. Я  туда съездил, увидел что там собирается народ, поехал домой - поужинал, приготовил бутерброды, намочил тряпочку и положил ее в стеклянную банку - чтобы на случай газовой атаки иметь при себе мокрую тряпку, и поехал к Белому дому. В это время там работал мой троюродный брат, он был юристом, работал в конституционной комиссии вместе с Олегом Румянцевым. Я подумал, что было бы круто его найти. В это время приехала машина - какие-то бизнесмены прислали бумагу, чтобы печатать листовки. Я пошел помогать ее заносить и оказался у подъезда. Пройти к брату мне не разрешили, но я остался стоять у входа. Встретил каких-то знакомых, уже начало темнеть, появляютя сигналы, что войска двигаются к нам - все слушают радио Свободу. И я понимаю, что я стою в именно в том месте, где будет самое рубилово. Только я об этом подумал, как слышу сзади голос Руцкого через мегафон: "ополченцы, освободите сектор пулеметного обстрела перед первым подъездом". Я оборачиваюсь и вижу, что за спиной у меня написано "подъезд номер 1", какие-то люди возятся за стеклом. И я понимаю, что сейчас с одной стороны будет наступать группа Альфа, с другой работать пулеметчики, а я посередине, а деваться особо некуда. Я решил, что начнется с трельба - буду просто прыгать вниз, ломать себе ноги, все-таки я пришел защищать демократию, но не жизнь положить. Стрельба началась, мы видели в небе трассеры и понимали, что стреляют боевыми патронами, а по радио нам сообщали о первых убитых. В этот момент у меня так пересохло во рту, как будто там была наждачная бумага, было дико страшно. Но деваться некуда - стоим, ждем. Когда затихло, я побежал искать, где бы попить воды, никогда больше у меня от нервов так во рту не пересыхало. А дальше был еще какой-то момент напряжения, потом мы просто сидели жгли костры, потом на мост напротив Белого Дома приехали какие-то грузовики, из них вышли люди, но постояли и уехали. В общем так прошла ночь, утром стал прибывать народ, а я пошел домой. По дороге я увидел, что едут БМП, украшенные российскими триколорами. По-моему, это было рязанскоее десантное училиче, пришедшее на защиту Белого дома. К ним все подбегали, бросали цветы, жали руки - это уже было реальное подкрепление. Потом мы дошли до места, где шли бои. Там было страшно, стояли догорающие троллейбусы и несколько луж крови на асфальте. А дальше по ходу дня мы слушали радио и решали идти ли на следующую ночь. Мы думали, что конечно, это круто, что мы так простояли ночь, но по большому счету, сколько можно продержаться против государства, против такой махины? Но в течение нескольких часов стало понятно, что что-то меняется, что-то происходит. К вечеру появилось четкое ощущение, что этот путч провалился.

Эту реплику поддерживают: Елена Котова

Елена Шайдуллина Комментарий удален автором

19 августа 1991 я была с  двухмесячным ребенком на руках и на пятом месяце беременности... не до политики. Помню, что-то с телевидением случилось, как будто программы не работали некоторое время. Потом стали показывать по TV происходящее. Страшно конечно, неизвестность и неопределенность. Свои же танки в Москве – абсурд. В Набережных Челнах жизнь шла обычным ходом. Не было ощущения гражданской войны, чисто политические перестройки - это было понятно. Ну и Преображение Господне, поэтому думалось, что все к лучшему.

Я помню, как Мишка Михайлин окончательно решил стать журналистом...

Это было уже после путча. Он впервые приехал в Ъ на Хорошевку в качестве переводчика для швейцарского журналиста Маркуса. Маркус хотел от меня очень простое интервью -- куда  девалось золото партии? Мишка переводил. Маркуса раскрутили на выпивон, сидели бухали в отделе преступности. Я изумлялся тому, что вот, блин, тут вся страна ищет который месяц (сейчас уже десятилетия) золото партии, а этот любознательный взял командировку на неделю, что золото партии найти. И то через российского журналиста. Вот такая у них журналистика буржуазная. В результате после пары стаканов Маркус припух, и начал жаловаться, что ему нечего будет везти в Швейцарию -- нет никакого текста. Я ему предложил текст про оргпреступность. Он закивал. Начал немного рассказывать, но тут подошел водитель Андрея Васильева, у водителя слмалась машина, и она радостно продекларировал, что ему можно пить теперь. Выпил и начал сам рассказывать Маркусу про русскую мафию в лице ГАИ и его соседа-рэкетира. Миша попереводил сначала, а потом махнул рукой и начал просто пить. А потом мы повезли Маркуса в кооперативный кабак на Павелецкой, где была точка сбора представителей еврейской ОПГ. И там еще добавили, и там я еще Маркусу чего-то рассказывал. А Мишка переводил. Когда мы вышли на улицу ловить такси, Маркус уже умел ругаться матом по-русски. А через пару дней Мишка позвонил мне и сказал, что хочет стать журналистом. В результате, я тогда ушел в очередной раз из Ъ, и пошел работать в газету "Крестьянские ведомости", где Мшка и учился журналистике в моем отделе информации. А потом, когда Ъ daily начался, мы ушли в Ъ, где он и начал делать свою успешную карьеру. Ну и молодец...

Да, Олег, был прекрасный вечер. Я его не забуду никогда и всем рассказываю)

Но просто это был момент, когда желание совпало с возможностям и появилась надежда реализовать ранее принятое решение. Вот и все.

Я прекрасно помню сваленные в гору вещи, квадратные глаза Маркуса и твою фразу на его предложение приехать в следующий раз в эту прекрасную страну (Россию) со своей девушкой. Помнишь, что ты сказал? Я, кстати, перевел дословно.

А заметку свою первую я написал еще в старый Ъ. И даже на первой полосе был. Вот так-то.

Нет, Миша, фразу про девушку не помню, но смутные подозрения у меня возникают о смысле...

А первую заметку в Ъ напечатал. И стакана не поставил... Ну, они в "коммерсанты" бывают такими)))

Рад, что заставил тебя себя вернуться!!! Хоть так...Говорю же, что молодец!!!

Обнимаю,

С уважением,

олег

Я тебе стакана не поставил?

Олег, побойся бога! Во ты дал!

Сразу поставил причем на бабки, полученные не за заметку, а еще на гонорар от Маркуса, вот. Купил в валютном магазине долларов за пять что ли бутылку столичной.

Вот я сволочь!!! Как ты меня терпел столько времени!!!)))

Слушай, про девушку Маркуса я привильно вспоминаю, что первое мое слово было "Привози", а второе обозначало действие принимающей стороны?)))

За стакан извини, теперь с меня...

Да. все правильно

С тех пор Маркуса мы и не видели, хахаха!!!

А девушек видеть доводилось, хм=хм...)))
А ничо так, Борисыч

Мы зажгли на фоне патриотических воспоминаний, посвященных падению коммунистического режима, ага!

Настоящие журналисты. Профессионалы, хахаха!

Понял теперь, кого ты воспитал?

Ах, циничные негодяи....

Мне было 14 лет.

Мы с родителями отдыхали у родственников в Риге. Буквально за день приехали. 

Утром меня разбудили "Дочка, вставай, революцию проспишь!"

По телевизору балет.

Мы, как обычно собирались в Юрмалу. Но пляж отменился. 

Мама с папой расстроенные или, даже, скорее растерянные.

Папа всё пытался в Москву позвонить - но вообще без результата. 

В Риге на мосту в центре города стоял танк.

Про этот танк весь день друг другу и нам тоже говорили соседи.

Папа с дядькой моим всю ночь слушали "голоса" на кухне по радио. Мама с тёткой курили на балконе.

Наша семья жила в Норильске. Никто из друзей моих родителей не шёл на баррикады к Белому дому. Но чувство "решается нечно важное" и тревога и разговоры пр "сейчас или никогда" - мои родители - идеалисты испытывали.

И потом был разговор с папой. Он мне как-то так просто и четко сказал, что теперь МЫ БУДЕМ ЖИТЬ В СТРАНЕ, КОТОРУЮ ПРЯМО СЕЙЧАС САМИ СТРОИМ.

Я жила с этим чувством "сопричастности к будущему страны" очень долго.

Правда.

Утром разбудил отец, сказал: "Просыпайтесь, переворот". Проснулись. Рожи ГКЧПистов по телевизору были мрачные и напуганные. Что они говорили не помню, запомнил только эти рожи. Потом поехал в массовку на очередной мосфильмовский шедевр. Снимали в парикмахерской на каком-то широком проспекте. А по нему долго и громко ехала бронетехника в центр.

Мы с женой за день до путча вернулись в Москву из Берлина,отвезли дочку к бабушке и дедушке на дачу и возвратились домой.Включили тв- увидели по всем каналам балет,выглянули в окно,выходящее на Ленинградский пр.и...стали считать проходящие танки.Потом начались бесконечные звонки телефона,все друзья говорили,что очень не вовремя мы вернулись,надо было остаться и в связи с "вновь открывшимися остоятельствами"быстро получить вид на жительство.А у нас такого чувства не было,не смотря на то,что уже давно думали об отъезде и сдали анкету в амер. посольство. На следующий день поехали к Белому Дому,пробыли там всю ночь,испытали потрясающие чувства и...передумали уезжать.Теперь об этом решении очень жалеем. 

А почему жалеете теперь очень? Ведь уехать-то проблем нет. Или время упущено?

Да,время упущено. Родители очень постарели,их уже не уговорить.

личные воспоминания в чистом виде - это очень важно

А мы, Елена Михайловская и Маргарита Новикова, были бы рады записать все ваши рассказы на видео для нашего будущего веб-музея ПУТЧЁSELF. Проект запущен к 20-летия путча документальной анимацией:

www.putchyourself.com

и пополняющейся коллекцией персональных воспоминаний о 19-21 августа 1991 года. Проект долгосрочный. Среди совершенно противоположных трактовок истории очень важно сохранить личные воспоминания. Тем более в 21-ом веке это так просто сделать.

Нас можно найти здесь и по адресу putchyourself@gmail.com

Эту реплику поддерживают: Маргарита Новикова

В августе 1991 года мы с родителями и братом отдыхали в Болгарии. Так случилось, что утром 19 августа мы поехали на автобусе в Стамбул, а 21 числа вернулись обратно в Болгарию. Поскольку турецкого языка мы не знали, то и не понимали, почему  все турецкие газеты выходят с головой Горбачева на главной странице. Только по возвращении в Болгарию нам рассказали обо всех событиях, происходящих в Москве. Помню, мой отец думал тайно перебраться через турецкую границу в Грузию, если в Москве будет неспокойно к моменту нашего возвращения. Слава Богу, не пришлось :)

Мне двадцать лет.

К августу девяносто первого я уже был действующим предпринимателем, имел свою компанию, штат сотрудников, серьезные заказы, перспективные идеи. Я был устремлен в будущее без всяких сомнений и переживаний и верил в новую реальность. Конечно, одолеть КПСС и сломать советскую систему без трудностей и борьбы вряд ли получится, но верилось, что конфликт не будет трагическим. И вот, в понедельник, 19 августа, я как всегда ехал в автобусе на работу. Вдруг водитель включает на полную громкость радио. Слышу сообщение о ГКЧП, и первая реакция, когда сквозь треск приемника я осознал происходящее, были (без преувеличения) холодный пот, отчаяние, страх, тревога, предчувствие гражданской войны – «Конец!»

Еще в школе нам пытались объяснять политические и идеологические мотивы Ленина при введении НЭПа, но экономическая суть программы оставалась неясной, и особенно было непонятно, почему все вдруг исчезло. Складывалось впечатление, что НЭП возник и исчез по приказу вождя. И вот, услышав про ГКЧП, я сразу подумал, что все опять заканчивается по высочайшему повелению. НЭП длился четыре-пять лет, а наша «перестройка с ускорением» пролетела еще быстрее. С такими мыслями я ехал несколько минут, но в офис вошел с твердым пониманием: возврата к старому не будет. Не будет и все! Нас уже много – не дадим. Как не дадим, кто сможет организовать процесс противодействия? – ответов не было, но внутри возникла уверенность, что путч будет подавлен. В тот же день впервые с опаской я сам произнес слово «путч», а на следующий день все действия ГКЧП только так и называли – «путч», то есть государственный переворот.

И все-таки, несмотря на очевидную несостоятельность путчистов, было очень тревожно. К вечеру первого дня ситуация так и не прояснилась, но уже ночью в Москве люди вышли на улицы. Неприятие путча было настолько сильным, что люди не могли оставаться дома. Гласность свое дело сделала. И как только народ собрался у Белого дома, а Ельцин взобрался на танк, стал ясен механизм противодействия путчу. Люди не могли принять идеи ГКЧП. Путчисты, которых мы увидели на экранах, оказались совсем не теми фигурами, которые могли бы повести за собой массы. Их трясущиеся руки, их двойственность и непоследовательность были очевидны. Это не те лидеры, которые могут победить, а вот Ельцин именно тот человек, который способен противостоять реакции. Впервые для нашего поколения самопроизвольно заработал механизм активного выявления мнения народных масс. Двадцатого августа я сам пошел на площадь Революции в Челябинске, где проходил митинг в поддержку президента России. Стоял в первых рядах, слушал официальных и неофициальных лиц, а позже увидел себя на телеэкране. Так что есть документальный ответ на вопрос, который потом нередко приходилось слышать: «А где вы были в августе девяносто первого?», –  почти классическое – «Чем занимались до семнадцатого года?».

Но в целом августовские события переживались в небольшом кругу сослуживцев и в семье. Мое восприятие сосредоточилось на радио и телевидении. Мысленно я был там, рядом с москвичами, участвовал в событиях, стараясь противостоять реакции. А в Челябинске мне ничего не угрожало: никакого интереса ни для «реформаторов», ни для «реакционеров» я не представлял. К концу третьего дня путча все прояснилось окончательно: реакция отступила, демократические силы торжествовали. На наших глазах происходили исторические события: танковые колонны в столице, баррикады на Красной Пресне, могучая фигура лидера новой России. Восхищала ретроспектива кадров, показывающих динамику развития противостояния. Например, сцена демонтажа Железного Феликса с пьедестала на Лубянке вызывала полное ощущение личного присутствия в гуще событий. Здесь, в провинции, трудно себя реализовать в борьбе, а москвичи смогли сделать то, что нам казалось необходимым. Причастность к общему делу, полное совпадение представлений воспринимались, как личная победа. Правда, история в Форосе показалась немного приглаженной. В объяснения Горбачева не верилось с самого начала, многие понимали, что он проявил слабость, и не то, чтобы подыгрывал и тем и другим, но готов был оказаться и там, и там.

Эйфорическое восхищение Ельциным сменилось недоумением и досадой, когда он не покончил с компартией. Я был сильно разочарован потому, что не удалось реализовать единственный, уникальный, всему миру понятный и естественный процесс искоренения коммунистической опухоли в России. «Еще способно плодоносить чрево, которое выращивало гада». Так вот, гада надо было уничтожить, а когда Ельцин этого не сделал, стало понятно, что такого шанса наверняка больше не будет. Да, Ельцин эффектно упразднил КПСС, что показали на телеэкранах, причем, президент суверенной России вел себя по отношению к еще действующему президенту СССР явно неуважительно. Однако, Ельцин не сделал второго обязательного шага: не привлек компартию к суду, притом, что существует мировой опыт подобных процедур. Нюрнбергский процесс над гитлеровским режимом официально запретил фашизм. Его появление сегодня – юридически незаконная акция. То же надо было сделать и у нас. Все нормальные люди в России ждали, весь мир ждал. Ельцин не решился, и не потому, что не хватило ума. Он испугался! Половина населения страны не успела и не могла успеть изжить остатки коммунистического мышления. Он испугался сам и, думаю, испугались его соратники. Видимо, они боялись потерять заметную часть электората, которой впредь можно было бы манипулировать. Так образовалась трещина в восприятии необузданной силы безусловного победителя. Либо это слабость, либо глупость, либо хитрость. И первое, и второе, и третье недостойно исторического содержания августа девяносто первого.

Мне позвонил Тофик Шахвердиев и сообщил, что произошёл переворот. Я сказал, что это ненадолго. И, услышав печальное : "Жаль только что в эту пору прекрасную жить не придётся ни мне, ни тебе", ответил, что больше трёх дней они не продержатся. Так и произошло. 

Проснулась 19 августа в шесть утра от непонятного звука - по асфальту Беговой шли танки. Наш район "упакован" военными организациями. Но танки шли не по Хорошевскому шоссе (было бы логично, так как там располагались "островки" владения Таманской дивизии. Шли от Ленинградского проспекта (от Ярославского шоссе). Я со сна лениво: "Учения?!". Мама: "ОНИ возвращаются" (Про маму и про "почему ОНИ"  - самое начало повести. Хотя писала про маму много во всякой другой всячине)

Я была в Москве одна - Миша в Хельсинки (или Лондоне?).

Где-то часов в семь (путаю?) - первое обращение ГКЧП по радио. Я собрала теннисные причиндалы и поехала на Чайку (естественная реакция). Ничего не понимала - как обычно, ничему не верила (те не верила официальным источникам). На "Чайке" спускали воду из бассейна: "Если ОНИ начнут, будут раненые. Надо где-то устраивать"

Чайка на Садовом кольце рядом с Парком культуры - те район Генштаба и Минобороны.  Пошла на соседнюю улицу Россолимо - там институт глазных болезней. А куда ещё я могла пойти? (см ссылку про маму)

У Оли Переверзиной (доктор наук, моя подруга, с которой я была на "ты" - подруги, а моя мама, "удивительный врач" - на Вы, что смущало нас обеих) как всегда очередь из больных. Она - не хирург, специалист по сосудистым заболеваниям. Включено радио. Non stop обращение ГКЧП. Входят и выходят пациенты. В основном пожилые (сосуды?!). Каждый комментирует.

Кто-то из больных: "Правильно! (в смысле, молодцы ГКЧП)" ... В ответ Оля ... Такого мата от врача, доктора наук, известного ученого я не слышала НИКОГДА. Нет, мат для меня не новость - профессиональный филолог. Жанр известен в теории (и в практике - :-). Но врач пациенту на приёме - ВПЕРВЫЕ.

Россолимо - район Фрунзенской, где военные организации, генштабы. ... Запомнились танки вдоль улиц ... Сколько их? В моём городе? Стоят - моторы заглушены. МЕРЗКО!

Ездят хаотично рафики. Судя по всему забиты - даже на подножках стоят военные. Многие с алыми лицами. Мне показалось, пьяные. Но это моё мнение. Я ненавидела их. Это - ОНИ.

Не было страшно. Было стыдно, что ты не сможешь (не сумеешь отреагировать адекватно).

Живу на Беговой - из окна практически виден Белый дом (этаж бы повыше - деревья бы не загораживали). Двадцать минут ходьбы.

Слушали Эхо Москвы. Не ловилось в комнате - приходилось ловить в ванной.

Я пошла на улицу 1905 года к бабе Оле. Кирпичная башенка Малого театра на улице 1905 года (где жили Махмуд Эсембаев и Алексей Эйбоженко) . У нашего моста стоит танк. Второй - по ту сторону моста (напротив Ваганьковского кладбища). Рядом с домом бабы Оли меня остановили (не помню военные или милиция). "Это ваша родственница?" - Нет. - Тогда нельзя. "Ну стреляйте", - сказала я и пошла в подъезд (правда сказала. Без злобы. Мне было наплевать - баба Оля важна + это какое-то нормальное действие в этой сюрреалистической ситуации). ?Ничего не произошло. Вошла в дом - посидела с бабой Олей.

К этому моменту я уже ушла из системы Минкульта - работала в частной галерее Московская палитра (одной из первых частных). Когда уходила из дирекции выставок, забрала кое-какие дела на память, письма. Были письма Раисы Максимовны, Хаммера ...

Пришла домой. Мама дома. Говорит: "Ты в туалет пока не заходи - я сейчас уберу" Что уберу???

А ещё утром, в шесть (когда танки шли миимо окон, уродуя мостовую), она спросила: "Где твои документы?". Хотя всё на виду - ерунда. Я ей в сердцах: "Ты что жечь собираешься?" Она: "От огня остаются следы". Я не обратила внимания - у меня ж никакой фоновой информации, никаих ассоциаций.

Когда пришла домой (после Чайки-Россолимо - бабы Оли), узнала, что мама собрала все документы (которые ей показались подозрительными и уничтожила НЕГАШЕНОЙ ИЗВЕСТЬЮ. Ни фига себе? То есть, при всех наших перемещениях у нас дома ВСЕГДА хранилась негашеная известь. ??!! Уму не постижимо! Что это? Постртравматический невроз девочки с расстрельной статьёй в 13 лет в 1937 году (которая пришла домой однажды - не обнаружила родителей - потом многие годы меняла города, изменила имя и фамилию), Вот когда аукнулось.

Ночью с 19 на 20 августа по Эху Москвы призыв идти к Белому дому. Пятнадцать мнут ходьбы от нашего подъезда. Мама: ОНИ ребятами закроют себя". Мама спустилась на первый этаж, сняла ключ от подъезда (а у нас тогда две тяжелые дубовые двери) - заперла и унесла ключ к себе.

Я смотрела в окно и видела, как по нашей улице идут ребята (в основном молодёжь) к Белому дому. Из нашего подъезда никто не вышел (дверь заперта).

Сейчас через двадцать лет понимаю: ОНИ (и с той и с другой стороны) "ребятами" закрыли себя. Обе стороны. Не верю ни той ни другой "стороне". Но "ребята" - те, которые пришли к Белому дому в ту ночь изменились КАЧЕСТВЕННО. Это важнее.

Мама права. И они правы.

Мне отвечать на Страшном Суде за всё - включая, что я осталась за запертой дверью. Мама права - ей отвечать НЕ за что (у неё своя Судьба). У меня не случилось груза сталинщины. Но я осталась дома - за запертой дверью подъезда у окна, перед которым ночью шли ребята (где-то до 19 лет, не старше). Мои близкие друзья там были. Моя знакомая живёт на улице Чайковского - видела, что было перед въездом в тоннель.

20 августа ближе к вечеру по Беговой снова прошли танки - снова перепахали мостовую. Но эти танки были с расчехлёнными российскими триколорами. Чуть позже"вражеские" (без триколоров) танки прошли в обратном направлении к Ярославскому шоссе. И то и другое было уже просто противно (мостовую испоганили).

В сентябре 1991 года в мою жизнь вошёл Стёпа. Увидела его документы - дата рождения 19 августа 1991 года. А 18 августа, те в воскресенье перед путчем - мой день рожденья. У нас были гости - разошлись поздно, за  считаные часы до ... :-)

По моей жизни прошёл ещё 1993 год - с автоматными очередями практически над головой. Во дворе родного дома. Знаете, трассирующие пули - красиво :-) Сияющие огоньки в ярком небе. Солнечный день был - октябрь 1993. Стёпке - два года, мы с ним гуляли. Не знаю, кто стрелял и по какому поводу. :-)))

Вот так :-)

Эту реплику поддерживают: Маргарита Новикова

Услышал в самолёте из Фрунзе, возвращаясь с Памира, от соседа. Сказал: "Расслабьтесь". Ну не верю я в русский народ.

Однако на повороте из Внукова на шоссе стоял настоящий такой бронетранспортёр. Возможно, два, не помню. Ничего не дрогнуло.

Часа через два после комендантского часа поехал успокоить любимую женщину. Она оказалась спокойнее меня. Говорили о другом.

Такие поездки и способ узнавания о московских "терактах" позже вошли в привычку: услышал о захвате театра на посадке рейса из Волгограда, а ночью после взрывов ехал из Коломенского в Крылатское через всю Москву, было пусто, как в начале 50-х, наверное. Никто меня не ловил.

В Параграф, где тогда работал, пришёл из отпуска по окончании спектакля, и там обнаружился один герой сопротивления, который, впрочем, скоро уехал в аспирантуру в Канаду с малолетней женой. А Степан Пачиков, злоупотребляя наличием передовых средств связи. героически успокаивал Intel, Microsoft, IBM и Adobe, удерживая их от посылки десанта на Петровский бульвар за технологией распознавания рукописного текста. Десант не получил визы, вероятно.

Рожи так и не увидел. Сейчас - не проблема, но на фиг нада. Защитников домов презираю. Возможно, они дали ещё один повод власти считать русских быдлом.

Так себе переворот.

Мое 19 августа.

(перепост) Меня 19 августа застало в Торонто. Я выехал из дома в 9 с чем-то утра, как обычно, включил радио... В 9.30 новости, и сразу - про путч... Еле доехал до офиса, и потом каждые полчаса бегал на парковку в машину - слушать новости. А вечером к нам приехало канадское ТВ - спрашивать - что мы чувствуем, что мы знаем.. И я сказл, что не знаю и не понимаю ничего, а чувствую? Да, чувствую дикий стыд, что я не со своими друзьями у Белого дома. Я почему-то был уверен, что они там. Впрочем, так и оказалось. Нигде и никогда не случалось такой конценртрации милых моему сердцу людей, даже на моем пятидесятилетии...

Эту реплику поддерживают: Маргарита Новикова

Очень важный для меня опыт пустоты.

 Я четвёртый год, как переехал из родного Тбилиси в Ростов-на-Дону, послужил полтора года в армии (Горбачёв отпустил на «гражданку» досрочно, вместе с остальными студентами), заканчиваю третий курс геолого-географического факультета РГУ. Сессия сдана досрочно, общага полупуста. 19-го числа в компании друзей-приятелей попиваю пиво, пою песни под гитару. Иногда, прибавив звук включенного для фона телевизора, мы смотрим трансляции из мятежной Москвы. Вечером 20-го один из репортажей, наконец, до меня достучался. Люди дежурили перед Белым Домом всю ночь и собирались оставаться на следующую. Живое кольцо, живые взволнованные лица. Эти люди участвуют в судьбе своей страны, а я тут как сопляк неразумный пью пиво и горланю «Мы ждём перемен». Ну, вот они, перемены… дождался, нет?

Было, помню, очень стыдно.

Собрался тихонько и поехал в центр Ростова, на Большую Садовую, где располагаются основные городские и областные административные здания. Прихватил бутерброды и термос. Представлял, как буду угощать защитников демократии крепким чаем. Волновался, чёрт возьми. Я был уверен, что застану в центре Ростова людей, ночующих под открытым небом – таких же, каких только что видел по телевизору, на московских улицах.

Было часов девять.

Приехал на Садовую. Перед Обкомом пусто. Проехал ещё остановку. Вышел в районе Горкома и Дома Советов. Тишина. Пустота. Ни души. Тогдашний Ростов разбредался по углам намного раньше, чем теперешний. Понаблюдал, как ветер гонит обрывки газет, брошенные грязные пакеты. Поехал обратно в общагу.

Стыдно больше не было, но было очень непонятно: как же так? почему? они там… а мы… Была такая растерянность, что я никому тогда не рассказывал о своей поездке на Большую Садовую с целью защиты демократии.

Ростов-на-Дону пережидал пут на дачах. Картошка, редиска, огурцы-помидоры. Подозреваю, что российская провинция в основном так и реагировала: бездействуя вприглядку, ожидая исхода столичных пертурбаций. Уверен: если бы провинция реагировала активней, мы жили бы в другой стране.

В следующий раз такой же опыт пустоты я испытал в сентябре 2004 года, после событий в Беслане. По телевизору на этот раз показывали площади западных городов: люди выходили тысячами – со свечами, в скорбном молчании – высказать соболезнование Беслану, поддержать россиян. Минута памяти жертв Беслана была объявлена и в Ростове. Кажется, 7 сентября. Предполагалось, что ростовчане образуют на Большой Садовой живую цепочку. Банк, в котором я тогда работал, располагался недалеко от здания областной администрации – примерно там же, куда в 1991-м я ездил искать ростовских защитников демократии. В банке был большой коллектив, более ста человек. На Минуту памяти вышли трое. Туда, где мы стояли, преподаватели чуть не пинками пригнали старшеклассников. Смеясь и переругиваясь, они постояли с минуту и разошлись. Разумеется, местные телевизионщики отсняли нужную картинку – человек двадцать со свечами в руках.

Снова было стыдно: смотреть и сравнивать, сколько людей вышло на площадь в Варшаве, например, или в Лондоне – и сколько в Ростове-на-Дону. 

Две эти пустоты на Большой Садовой, в 1991 и 2004, лично для меня точнёхонько определяют траекторию российской истории после распада СССР. Живём в ожидании лучшей жизни, в стране с чужого плеча.

21-го и 22-го августа были, вероятно, одними из лучших дней моей жизни, хотя бы по масштабу произошедшего и небывалому уровню надежд..

Я был в эти дни у Белого дома, видел выступления Ельцина и других, и лица многих и многих  людей, которые точно были не быдлом, и, скорее всего, в быдло уже никогда не превратились..

После танков, прошедших 19-го мимо нашего дома на Ленинском проспекте, ужаса жены, наблюдавшей за ними с грудным ребёнком на руках, и осадного ощущения в городе, контраст, случившийся через три дня был ошеломительным..

Всё что произошло потом это уже другая история.. но один факт был железно доказан при нашей жизни - ни одна система зла не бывает вечной, какой бы прочной она ни казалась..

"Сидел на телефоне" в ночь в офисе на Петровском бульваре, 21, уговаривая своего главного партнера Apple (и других партнеров) - который за две недели до этого подписал с нами контракт на несколько миллионв -  не паниковать, что контракт мы выполним и твердо им обещал, что "путч через пару дней кончится." С тех моя репутация "вижионари" в их глазах сильно возросла :)

 

Новости наших партнеров