Допустимо ли использовать нейросети в литературе? Большой разговор с Ксенией Буржской и Сергеем Шаргуновым
Сергей, первый вопрос для вас — из интервью Ксении: нужно ли вешать на книгу значок «Написано с ИИ», если «нитки не торчат и текст хороший»?
Сергей Шаргунов: Мне кажется, что это личное дело автора.
Я читал целый сборник «Механическое вмешательство», где все тексты были написаны с использованием нейросетей, и два рассказа оттуда затем входили в короткий список премии Катаева. Там не то, что нитки торчали, — были очевидные швы, но это использовали как приём. Мне показалось, что получилось удачно.
Премию выиграла Яна Вагнер, потому что в её рассказе «30-70» авторское, «живое» здорово оттеняло то, что сделала машина. Многие комментаторы так и не поняли, в чём там было дело, стали говорить: «Блин, наградили победителя, который пользовался ИИ» — хотя на 99% это был именно человеческий текст, а вместо искусственного интеллекта Яна могла бы пользоваться каким-нибудь словарём, если бы мы жили в XIX веке. Это просто приём. Поэтому для меня всё упирается в качество текста: способен ли искусственный интеллект в наше время настолько точно имитировать художественные качества талантливого «человеческого» текста, чтобы это не требовало пояснений? Я в это не верю. Не хочу верить (смеётся).
Интересно ещё, что мы уже научились подражать нейронке: написать «под» ChatGPT — вполне себе художественная задача.
По дороге сюда я редактировал свою книгу про прекрасного русского писателя Юрия Павловича Казакова и перечитывал опубликованный в начале 1960-х фельетон на него, написанный его другом, ленинградским писателем Виктором Конецким: он там изображает существование некоей машины, которая в состоянии имитировать текст любого автора. Фельетон построен на том, что в машину загрузили прозу Казакова, и она начала выдавать что-то похожее на него: со всеми терпкими личными словечками, необычными, совсем не механистическими фразами, иной раз и с его «мелодикой». Фельетон, кстати, довольно злой. Так что пародировать машину пробовали уже тогда.
Ксения, в интервью «Кинопоиску» вы упоминали, что «структурный план» книжного сериала «Дегустация» вам помогла составить нейросеть: кажется, даже примерные клиффхэнгеры раскидала в конце каждой главы. Из ваших ответов там не вполне понятно: вы «скормили» нейронке уже придуманные сцены, чтобы она их расставила в правильном порядке, или она придумывала сама?
Ксения Буржская: У меня был сюжет, как минимум три страницы написанного текста, которые я показала нейросети и сказала: «Сделай мне, пожалуйста, из этого структурный план на 10 эпизодов. В конце каждого эпизода должен быть крючок». Идея была в том, чтобы нейросеть взяла из моего сюжета все поворотные ходы и прицепила их к концу каждой главы, чтобы получилось равномерно. У формата книжных сериалов довольно строгие критерии: все эпизоды должны быть ровными по объему и количеству событий на одну серию. Соответственно, это была техническая работа, чтобы из огромного массива неструктурированного текста собрать ровненький план — и следовать ему.
Понятно, что задача техническая, и всё же: не странно ли делегировать составление плана романа, его «скелета», нейросети? Кроме того, что вы с этим можете справиться явно не хуже, здесь же явный отказ от волевого усилия: всё-таки работа над текстом — это превозмогание себя, даже в таких мелочах.
Волевое усилие для меня — это сесть и написать 20 тысяч знаков за день. Придумать сюжетный ход — тоже волевое усилие. Найти информацию, взять интервью у консультанта (чем я всегда занимаюсь, когда пишу книжку) — тоже волевое усилие. Сделать план для меня — это не волевое усилие. Я не хочу этим заниматься.
Но волевое усилие — это же как раз о том, чтобы себя заставить: «Это моя книга и организацией пространства в ней занимаюсь я и только я». Нет?
Я просто не «структурный» человек: никогда не писала планы для своих романов. Мне это неудобно и обычно я в принципе так не делаю, потому что работаю по-другому: сажусь писать и не знаю, чем книга кончится, текст сам меня «ведёт». Это, по-моему, намного интереснее, но в данном случае стояла задача: написать сериал. С началом, серединой и концом, потому что в таком виде я эту идею запитчила. И для меня нет разницы, составлю этот план я, какой-то стажер или нейросеть. Мне непонятно, зачем на это тратить отдельное время, если структуру можно собрать используя технические инструменты, а всё «живое» в тексте всё равно создаётся человеком.
Недавно же кто-то заполнил много важных бумаг с нейросетью. Не видели в новостях? Машина, естественно, напортачила… (начинает печатать на телефоне).
Сергей сейчас спрашивает у Алисы, что ему говорить дальше.
(смеётся) Это, кстати, вечная наша домашняя шутка: когда называешь несуществующего… то есть, конечно, малоизвестного писателя или музыкальную группу, а потом близкие, не веря тебе, в поисковике срочно ищут: «Неужели тайные силы, подслушивающие нас, уже успели внести?»
Меня в целом смущает желание наделить автора каким-то бесконечным «волевым усилием». Как будто бы требования к писателю априори выше, чем к любому другому человеку. Любой другой человек может воспользоваться нейросетями, чтобы сократить свою рабочую рутину, а для писателя это табу — потому что его работа «священна», и даже он сам не имеет права её «передавать».
(откладывает телефон) GigaChat так мне ничего и не сгенерировал.
Я думаю, здесь есть разница между жанрами: не хочется дискриминировать музыкантов, художников и киношников, но как человек, занимающийся плетением словес, я точно могу сказать, что литературе хорошо быть немного ассиметричной, сохранять этот индивидуальный отпечаток. И структуры текста это касается тоже.
Мне на днях позвонил режиссёр Павел Семенович Лунгин и сказал: «Прочитал твой роман “Попович”. Если снимать кино, твой герой не должен был бы так надолго уезжать от отца. Им нужно постоянно быть в диалоге, потому что отец — это же Творец! У тебя там есть лжемонах в первой части, — им бы я завершил и вторую…». Я слушал это и думал: «Это же голос из машины!» В каком-то смысле со мной в этот момент тоже разговаривал искусственный интеллект — на основе своих концепций. Но ведь это прекрасный мастер. И это уже о столкновении стихий, литературы и киною Тоже конфликт.
Как вы пишете?
Не могу похвастаться, что по 20 тысяч знаков в день: для меня важнее писать по 100 слов в день, но делать это каждый день — вот «волевое усилие». И мы, конечно, понимаем, что 100 слов готового текста — это, может быть, 100 тысяч слов, которые ты вычеркиваешь, возвращаешь, меняешь местами, подбираешь какие-то эпитеты… Сюжет строится точно так же: ты пишешь рассказ, и у тебя в голове есть примерный план, но только внутри текста начинаешь замечать странные зацепки — очень тонкие, ассоциативные, которые намного точнее помогают всё связать. Может ли машина уловить этот почти невидимый мир?
То есть к помощи нейросетей не прибегали?
Нет (улыбается).
Из предрассудка?
Предрассудок, да. И вера в личное усилие. Причём этот предрассудок мне дороже любых рациональных доказательств, потому что в искусстве есть ещё и очень мощное иррациональное начало. Как и в судьбе. И здесь уже возникает страх: немного опасаешься изменять судьбе с роботом.
Я в этом смысле не самый «каноничный» автор, потому что давно работаю с так называемым «искусственным интеллектом». Было бы странно, если бы я как человек, прочитавший миллион лекций на эту тему и до сих пор её популяризирующий, сама не пользовалась генеративными моделями. Я никогда не делала этого «тайно»: на всех лекциях рассказывала, что обращаюсь к ним, чтобы какие-то задачи решить легче или иначе.
А почему бы тогда не поставить значок «Написано с ИИ»?
Потому что сейчас уже есть множество книг, действительно написанных искусственным интеллектом. Это может быть сборник «Механическое вмешательство», роман Пепперштейна или повесть, которую машина написала под руководством Льва Наумова, но автором здесь является именно машина…
Или когда Гоголя вынуждают в очередной раз переворачиваться в гробу, «дописывая» второй том «Мёртвых душ» с нейросетями. Слышали об этом? Я всякий раз, когда что-то такое узнаю, думаю: «Господи!» И машине не объяснить, что здесь не так. Известная история, что Набоков не мог перевести слово «пошлость» и записывал его на доске латинскими буквами: порой иишность удручает безвкусицей. Если мы говорим об отдельных авангардных экспериментах с нейросетями, то они абсолютно нормальны. Но если использование нейросети становится прямо тенденцией, поводом для бравирования, то мне это представляется тревожным.
Ксения, если я правильно понимаю: значок не хочется ставить в том случае, когда книга могла бы быть написана и без ИИ, потому что для читательского опыта это как бы не имеет значения?
Мне в принципе не нравится предложение специально маркировать определённую литературу. Пять лет назад была похожая дискуссия, только она касалась уже законодательно запрещённой сегодня темы, и там тоже предлагали «наклеить значок».
Ну это же совсем другое.
Нет, это абсолютно то же самое.
Там маркировали «нехорошую» тему, здесь — метод.
И я уже тогда не понимала, зачем какую угодно литературу запихивать под маркировку. Если это хороший текст, то неважно, кем он написан и обращался ли автор за помощью к кому-либо. Это ведь не только о нейросетях: ты можешь использовать другого человека, консультанта, редактора. Есть писатели, за которыми редактор просто переписывает весь текст, и на его книге вы не увидите значок «переписано редактором».
Если книга «отзовётся» у читателя, обо всём этом однажды станет известно — и найдётся второй «волевой» актор, без которого этой книги не состоялось бы.
Так какая разница? Одни авторы пользуются ИИ, другие ходят в РГБ, третьи «воруют» у своих жен, мужей и друзей. Это тоже вопрос усилия.
Жён и мужей, у которых хочется воровать, сначала нужно найти. И это, всё же, конкретные люди, нейросеть значительно менее… эксклюзивна. С ней проще.
А почему должно быть тяжело? Почему все требуют от писателя, что ему было тяжело? Мы измеряем ценность искусства количеством страдания? А если будет легко, что случится?
Сергей, писателю должно быть тяжело?
Есть такое слово — «творчество»: оно «и творчество, и чудотворство», как писал Борис Леонидович [Пастернак]. Самое главное, на мой взгляд, не стандартизировать: неважно, все маршируют или каждый идёт, пританцовывая по-своему, — это в любом случае против личности. Каждый должен и писать, и дышать как может и хочет.
Ксения задала вопрос: почему мы не дискриминируем обычного человека, не ждём от него усилия воли? Конечно, чтобы просто встать с кровати оно тоже нужно. И чтобы почистить зубы, снежную кучу во дворе накидать. Но всё-таки особенность творчества для меня — в парадоксе. Он может быть тонким, закамуфлированным, таким как бы классичным, а может быть обострённым, когда тот же искусственный интеллект становится формой эпатажа, вызова. Но… Здесь я задаю себе вопрос: «Некоторые считают, что песни, скажем, Егора Летова мог бы сочинять искусственный интеллект, потому что они психоделичные и для кого-то звучат как набор случайных слов. Так это или не так?» Вопрос серьёзный, потому что для многих эти песни стали солью жизни, многих людей они экзистенциально пропитали. Неужели это полная профанация?
Про Егора Летова я могу, кстати, возразить. Я проводила эксперимент с поэзией, правда это было давно, с совсем ещё наивной лингвистической моделью: закинула несколько своих стихотворений, парочку текстов Серебряного века — и попросила повторить, написать что-то похожее. Загружала я только рифмованные стихи, но нейросеть выдала мне верлибр: неплохой, абсурдистский, вполне качественный. Тогда я провела эксперимент: запостила рядом стихотворение Бротигана, в котором, как и у Летова, тоже нужно искать смысл (или наделять его смыслом), и текст Алисы — предложила угадать, кто что написал.
Мнения разделились 50 на 50: никто не мог сказать, где чьё, потому что Бротиган у нас не очень популярен, его тексты мало кто знает, и «вспомнить» было трудно. Уже тогда люди не могли понять, какой текст написан человеком, хотя модель была намного примитивнее сегодняшней. Здесь есть одно «но»: Летов стал культовой фигурой потому, что за его текстами стоит фиксация пережитого, личного опыта, универсального опыта целого поколения, если сказать точнее.
Миссия писателя — фиксировать боль, которая есть вокруг, аккумулировать её и организовывать в высказывание: чтобы любой человек мог вычитать что-то своё, но и понятно было примерно всем. Автор при этом тоже имеет в виду конкретные вещи, у него «боль» своя. Так вот, у машины этой боли нет и не будет. А чтобы написать «за» Летова, нужно знать, что у общества болит.
Вслед за парадоксом мне нравится слово «боль». Мне кажется, нужен какой-то «радар боли», который помогал бы отличить подлинное от его копий.
А вы сами отличаете нейросетевой текст?
Знаете, я очень не люблю кашу с сахаром.
Так.
Люблю горьковатую, любую, даже овсянку на воде. Но вот когда мне туда сыплют сахар, у меня это сразу ассоциируется с пошлостью. От текстов, созданных машиной, ощущение схожее: они всегда какие-то переслащённые. Вроде бы и каша, но слишком сладкая. Главным образом я это связываю с эпитетами, которые используются: сразу понятно, что это имитация, потому что слова подобраны безвкусно. Машина не замечает собственные штампы, а это очень важно.
До сегодняшнего разговора я, честно говоря, не знал о феномене «книжных сериалов». Теперь узнал: мне показалось, что это такие легализованные фанфики. Раньше был нишевый пользовательский контент «по мотивам» известных произведений, а сейчас многие сервисы позаимствовали формат, чтобы такое же «поточное» чтение организовать для своих авторов. Литература здесь превращается в контент, но оттого, по-моему, перестает быть литературой: это развлекательные жанровые тексты, устройство которых понимает и может повторить даже нейросеть (как мы сегодня выяснили, не очень умная). Не рискуем ли мы «забить эфир» такими текстами?
Ну вы же после просмотра рилзов не разучились читать книги? Мы любим говорить, что «через 20 лет будет одно сплошное телевидение», но это самообман. Существованию так называемой «большой» литературы, которую читает 3% людей, никак не помешают литературные сериалы. Наоборот: они дают возможность тем же авторам, которых читает 3%, получить еще 3% читателей.
Вы сами заметили, что «Дегустация» — жанровая вещь, которая писалась не так, как вы обычно пишете: другой процесс, другое отношение — и другой результат. И есть же ещё строгие рамки формата, есть регулярность, какие-то ожидания платформы. Это, наверное, литературная работа, но литература ли?
Почему нет? Любая жанровая вещь требует другого подхода. Я просто никогда прежде не писала жанровых книг: это был мой первый опыт, и он вот такой. Я же сама придумала удобный для себя метод работы. Я не согласна и с тем, что всё это появилось сейчас: возьмём мою первую книжку, «Франция. 300 жалоб на Париж» — в некотором роде автофикшн про жизнь в эмиграции, написанную, кстати, по заказу Владимира Яковлева, который придумал «Сноб». Так вот, Володя тогда заново изобрёл литературный сериальный формат, читатель оплачивал подписку на роман и получал каждую неделю новую главу. Разница в том, что это был честный «формат»: мы писали каждую новую главу раз неделю. В случае с «Дегустацией» я всё-таки села и целиком написала роман, который затем выходил по главам. Для читателя он разделён на эпизоды, но для меня это роман.
В «Путях сообщения» идею одной из «проходных» (это не моё отношение, а ваша цитата) глав, где герои идут на танцы, вам подсказала нейросеть…
Здесь нужно уточнить: глава была проходная не для читателя, а для меня. «Пути сообщения» — это двухчастный роман: с одной стороны исторический, с другой — антиутопия. В «исторической» части действие развивается очень медленно, как в кино, и я как раз подошла к той точке, когда с главными героями должен был происходить всякий трэш. Я знала, что вести читателя к этой точке нужно достаточно долго, чтобы к моменту «встречи» создать саспенс. Поэтому главы, в которых у героев «всё хорошо», у меня вызывали меньше напряжения и драйва. Одну из них я и назвала «проходной»: она стояла ровно между всем тем, что было «до», и тем, что должно было произойти после.
И да, мне хотелось побыстрее перейти в ту часть, где катарсис, потому что это катарсис и для меня. Спустя 10 глав прекрасной жизни мои герои приехали на отдых, и я задумалась: «Чем ещё они могут заняться?». Попросила нейросеть: «Накидай мне несколько идей, что могут делать люди в 1937 году в Кисловодске». Я не жила в 1937 году в Кисловодске, так что имею право спросить об этом кого угодно. У меня, конечно, были консультанты-очевидцы — насколько это возможно, учитывая их возраст; я перечитала кучу дневников, но нужен был ещё один взгляд. Так появилась идея с танцами, и уже вокруг неё я написала текст. Мне просто нужно было пройти этот эпизод, чтобы перейти к основной мысли романа.
Хочу признаться: я тоже так делаю. И это абсолютно нормально, мало чем отличается от справочника. Главное — перепроверять факты. Я могу спросить у колонки: «Скажи, пожалуйста, такой оборот возможен?» — хотя такое лучше спрашивать у письменной Алисы, потому что она отвечает строже. Голосовая готова с чем угодно согласиться и подтвердить, а это не всегда полезно. Но вообще это не новая история: Солженицын же писал с большим словарём Даля. А сейчас можно спросить Алису: «Скажи, пожалуйста, как это слово обозначали в XVI веке? Были ли у него синонимы в Древней Руси? А диалектные варианты?»
И отвечает?
В отличие от словаря, Алиса пока требует проверки. Но это всё равно гораздо удобнее, чем карабкаться по стеллажам за одним из томов Брокгауза и Ефрона.
С появлением интернета ваша писательская рутина сильно изменилась?
Я точно знаю, что кучу вещей без него не написал бы. Если бы у меня был интернет под рукой, когда я писал свои ранние тексты…
А там были какие-то ошибки?
Конечно. Например, в повести «Ура!» одна женщина, первая жена дедушки лирического героя, выпила «конский волос» из ручья и от этого умерла. Теперь, благодарю интернету, я знаю, что это народное поверье, некий предрассудок, а никакого «конского волоса» не существует. Однако в моей повести, опубликованной, на минуточку, в журнале «Новый мир», я в начале 2000-х пишу: «Не пей!» — и даже шрифт увеличиваю: всё остальное написано двенадцатым, а это — шестнадцатым. «Не пей!» (смеётся). И здесь можно порассуждать, имеет ли право автор на подобные ошибки — или лучше было бы проверить и дописать: «В народе считалось…»
Это мне и не нравится в той всепроницаемости, которую интернет установил: такие ошибки же по-своему очаровательны. А гуглить — не по-пацански!
Я, наверное, бросил писать стихи, потому что появился интернет: до этого у меня сохранялось ощущение тайны, а с ним — пропало. Чувство какой-то загадки само по себе поэтично: труднее писать, когда его становится меньше.
С нейросетями загадки почти не остаётся: уже и видео на иностранном языке, которого не знаешь, можно смотреть с синхронным машинным переводом. Такие «костыли» подменяют опыт, — а для литературы нет ничего важнее.
У меня не было опыта стирки белья в ручье, и я бы не сказала, что это плохо. У каждого времени — свой фон, и исходить нужно из того, что есть прямо сейчас. Странно тормозить прогресс, чтобы продлить незнание ради ощущения тайны. Мне не кажется, что незнание — это хорошо.
Я думаю, что проза благодаря интернету стала точнее. Я же не выкидываю какие-то наивности: просто нахожу способ, как их подать. Конечно, в искусстве не последнюю роль играет бессознательное, и очень важно не поддаться этому рационализму в той степени, когда он уже начинает высушивать текст. Хорошо писать, когда летишь в самолёте, и у тебя просто не работает телефон.
Кстати, первую главу «Дегустации» я написала в самолете: у меня там главный герой мастурбирует в туалете во время турбулентности. Мог бы такое придумать искусственный интеллект? Я думаю, что нет, — и никогда не сможет. Потому что у искусственного интеллекта нет никакого представления о том, зачем это нужно делать в самолёте. Это парадокс…
Если в интернете есть хотя бы один текст, в котором такая сцена есть, что помешает нейросети её скопировать?
Она просто не поймёт, зачем это нужно. Это как с болью: есть вещи, которые для машины неочевидны. Но, я на самом деле, хотела бы из области литературы этот вопрос перевести к другим видам творчества: мне непонятно, почему так же негативно, как тексты, написанные с помощью нейросети, не воспринимается нейросетевая музыка, которую все с удовольствием слушают, хотя она почти полностью сделана искусственно.
Ни один человек, которого я знаю, не слушает нейросетевую музыку. Или, по крайней мере, не чувствует себя так комфортно, чтобы делиться этим со мной.
Сегодня огромное количество нейросетевой музыки. Никто даже толком не знает её авторов. Вы можете назвать хотя бы одного музыканта, который мог бы сравниться с теми артистами, которых вообще все знали ещё 10 лет назад?
В смысле известности? Наверное, нет, потому что изменилась ситуация. По качеству — назову хоть десять.
К вопросу о том, к чему приведут книжные сериалы: ровно к тому же, к чему и музыкальные агрегаторы. Существует огромное количество ноунейм-групп, о которых уже и не важно знать, настоящие они или «искусственные»: все со странными названиями, и звучат похоже. Я не считаю, что это плохо, но все эти артисты для меня одинаково неизвестны — кроме тех, кого я уже полайкала. Ну и ладно. Если музыка качает, то какая разница, кто это сделал и как? Есть множество реальных артистов, песни которых я не могу слушать, потому что они ужасные.
Разве не плохо, что российские чарты забиты «нейрослопом»? Уж лучше «ужасные» авторы, чем гениальные операторы Suno.
А почему мы не считаем автором того, кто заставил Suno написать песню?
Он меньше контролирует процесс: правки к генерации трудно сравнивать с написанием песни с нуля. По инструментарию это не «автор», которого я хочу.
Хорошо, давайте посмотрим на современное искусство.
В Мультимедиа Арт Музее сейчас проходит биеннале современного искусства, созданного искусственным интеллектом. Мне ужасно понравилось, хотя год назад на похожих выставках была ещё полная ерунда. Там правда есть объекты, которые заставляют тебя рыдать, смеяться, ностальгировать и рефлексировать. Я не искусствовед, но мне круто от того, что я могу с этим соединиться. И здесь, опять же, машина ничего не создаёт целиком: просто художник выбрал такой инструмент. Раньше у него, чтобы сделать инсталляцию, были только, допустим, палки и картон, а сейчас есть искусственный интеллект, который тоже может помочь.
Что вам оттуда больше всего понравилось?
К примеру инсталляция: художница взяла вымышленных персонажей и сделала их фотоальбомы, в которых изложена вся история семьи за 100 лет: 1930-е, война, через 1990-е — и до сегодняшнего дня. Всех этих людей никогда не существовало, но ты смотришь, и каждая фотография отзывается, потому что точно такой же снимок есть у каждого дома. Это потрясающе сделано: массу воспоминаний у тебя вызывают картинки с ненастоящими людьми.
Коллажи устроены похожим образом. Или работы Кабакова.
Вам не интереснее было бы, если бы это и был коллаж? Всё-таки коллаж составляют из чего-то: у каждой вещи по определению есть своя история, а потом она становится частью какого-то другого нарратива. В случае, когда всё сгенерировано, «до» ничего не было. Был, конечно, миллион фотографий, на которых училась нейросеть, но это не то же самое. И для меня это главная трудность с нейронкой: у короля — два тела, а у нейронки — ни одного.
Мы говорим про разные вещи. Для меня главное — соединиться с работой. Мне не важно, хорошее это искусство или нет в искусствоведческом смысле: имеет значение только испытываю ли я эмоциональное потрясение от столкновения с ним. Я это поняла на выставке Марины Абрамович. Мне кажется, мы не должны предъявлять художнику претензии: «Что это ты фотографии сгенерил? Мог бы походить по барахолкам — или сам нафотографировать в течение ста лет, показать свою семью».
Но это всё-таки, как и в случае с текстами, островки экспериментаторства. Если поток подобного искусства смоет всё остальное…
Вам будет грустно?
Если это превратится в тенденцию, то да, печально. Мы уже сейчас можем это ощутить на себе: когда в первый раз смотришь, как нейросетевой леопард прыгает на туристов и грызёт их, пугаешься и веришь. После десятого просмотра уже плюёшь на это, пролистываешь не глядя. Но это потому, что контент создан без идеи и смысла. Если он будет создан с идеей и смыслом, то это может быть совсем другое дело. Хотя, опять же: один «Чёрный квадрат» (или даже несколько, как их и есть) — это любопытно, но если все начнут рисовать чёрные квадраты, это быстро надоест.
Нейросети хорошо было бы сохранить как «новаторский» инструмент?
Новое — по-моему, всегда важно, но мне авангард нравится в традиции. Хотя и здесь есть свои опасности: искусственный интеллект легко может стандартизировать всё, что есть, и обернуться изнанкой соцреализма. А это уже замятинское «Мы». Мода, по-моему, очень сильно стирает всё, чего касается, а искусственный интеллект сегодня — это именно модно.
Отсюда и истерия вокруг нового инструмента.
Конечно. Моя прекрасная собеседница справедливо процитировала знаменитый фильм: «Будет сплошное телевидение». Я слышал это же про всё, что угодно.
От некоторых пожилых писателей вы и сегодня можете услышать, что они «ни за что не будут печатать на клавиатуре», потому что писать нужно только от руки. На сей счёт мы с вами, поверьте, могли бы подискутировать очень занимательно. Я уверен, что и я, и Ксения периодически что-нибудь от руки да пишем.
Подводя итоги: «сплошного телевидения» не будет, потому что нейросеть не понимает, зачем мастурбировать в самолёте, у неё ничего не болит…
И слова для неё ничего не значат. Есть же такое мнение, оно мне кажется правильным, что каждый человек понимает одно и то же слово по-своему. Даже на уровне образа: скажу я «репа», и для каждого это будет иметь свой окрас, свою мелодию. Тайную ассоциативность, за которой пишущему человеку так интересно следовать, невозможно подделать, потому что она…
Не имеет отношения к физической реальности.
Я добавлю ещё одну оптимистичную мысль: ни одна лингвистическая модель до сих пор не смогла сделать ничего путного, связанного с юмором. Это настолько тонкая вещь, она так сильно завязана на бэкграунде, на поколенческих и географических особенностях, и много чём ещё, что даже самая продвинутая модель, обладая всеми знаниями мира, не может сочинить по-настоящему смешную шутку.
Сможет, просто сама её не поймёт. В одном интервью «Снобу» спикер-астроном недавно говорил: «До сих пор самые лучшие — это наши древние 50-летние советские луноходы». Нейросетевой расшифровщик понял эту фразу так: «До сих пор самые лучшие — это наши древние донбасские лунотопы».
(смеётся) Да, какой-нибудь «Беспонтовый пирожок» мог бы родиться, наверное. Но это очень непостоянно: такая случайность, которая не является закономерностью. Я однажды, когда баюкал дочь, попросил Алису продолжить за мной сказку, — то, что она придумала, напоминало скорее сюжеты Ионеско.